Чтение онлайн

– Всем передай - получено важное задание.

Но до завтра была еще целая смена. И какая! Все бригадиры в цехе словно с ума посходили - у каждого что-то сломалось, что-то пришло в негодность: Слободкин, мне в первую очередь!, Слободкин, где тебя черти носили? В самый разгар работы пришел Каганов:

– Уволокли тебя все-таки? Не было печали! Сколько там пробудешь?

– Суток двое.

– Не суток двое, а двое суток. Это разница. Смотри, чтоб без всяких задержек. А пока нажимай. Целая оче- редь к тебе. Смотри, не зазнайся. Голова еще не кружится? ,

Кружится! Только знали бы вы, товарищ мастер, как и от чего кружится моя голова! Особенно сегодня. Но вы не узнаете. Зачем всем и каждому знать об этом?

Слободкин вспомнил, как однажды в детстве, во время пионерского похода пожаловался вожатому на головокружение. Шагали из Серпухова в Тальники пыльной дорогой, по самой жаре, много часов подряд. Чтобы поддержать ослабевшего, вожатый спросил как можно более весело:

– Кружится? В какую сторону? !

Слободкин сперва растерялся, потом подумал: раз не знаю, в какую сторону кружится, значит, не кружится! Она и в самом деле скоро перестала кружиться. Через несколько минут сам подошел к вожатому:

– Все прошло. Вожатый рассмеялся:

– Испытанное средство!

Но сегодня Слободкин отчетливо чувствовал, как и в какую сторону все плыло у него перед глазами. Особенно, когда неотрывно смотрел на быстро вращающийся патрон или медленно ползущую каретку. Вот сейчас например. Как же все-таки слаб человеческий организм! И на все-то он реагирует. На каждый пустяк. На холод, как автопилот. На голод, как прибор еще более чувствительный. А в общем-то, пустяки самые настоящие! Чувство голода возникает оттого, что стенки опустевшего желудка начинают соприкасаться друг с другом. Это Слободкин, еще лежа в госпитале, где-то вычитал. Вот пойду сейчас, выпью стаканов пять воды, они и перестанут соприкасаться...

– Слободкин! Куда же ты?
– вслед ему крикнул Каганов.

– Водицы надо глотнуть. Соленого наелся. Сколько раз зарекался не есть соленого по утрам.

– Пойдем вместе. Мне перед обедом тоже всегда пить хочется. Ты карточки случайно не посеял?

– Нет. А что?..
– насторожился Слободкин.

– Ничего. Так просто. Я один раз посеял. Знаю, что это за штука.

У Слободкина отлегло от сердца. Не хватало, чтоб еще кто-нибудь узнал о его проделке с карточками.

Каганов и Слободкин долго пили холодную воду из бачка, на котором слово кипяченая было кем-то жирно перечеркнуто.

– Напился?
– спросил Каганов.

– Вроде бы.

– Я тоже. Незаменимая вещь, когда до обеда еще целых полтора часа...

– По моим даже больше. Поэтому всякие разговоры об обеде прекращаются аж до самого звонка. Договорились?

– Мудро! Разошлись!

– Все по местам!

Вода ненадолго разъединила стенки желудка Слободкина. Скоро новая волна тошноты подкатила к горлу.

И опять Сергей мог бы, не задумываясь, сказать, в какую сторону поплыл у него станок перед глазами.

Слободкин старался смотреть только в ту точку, где резец прижимался к детали, отделяя от нее тонкую фиолетовую стружку. Так было легче. Резец двигался в заданном направлении. Слободкин вращал ручку каретки инстинктивно, но точно, словно в глубине его сознания был спрятан автопилот, безошибочно ведущий на цель. Это ощущение придавало силы. Он мог бы долго еще вот так стоять у станка, сам почти превратившийся в металл, которому уставать не положено. Впрочем, железяка, конечно, со временем устает, и еще как. Это Слободкин усвоил со школьной скамьи. Только молчит она о своей усталости. Железо моста, например. Стоит мост на высоких быках, высокий, гордый. Со стороны кто подумает, что сил в нем почти никаких уже не осталось? И занять не у кого - другие мосты далеко. Слободкин подумал о Кузе. Где он сейчас? Что с ним? Куда занесла его судьба?

Аэродром, с которого поднимался заводской У-2, находился на территории завода. Двухместный самолет был специально оборудован для переброски готовой продукции. Основные грузы отправлялись железной дорогой, ветка которой тоже была подведена вплотную к заводским корпусам, а небольшие партии приборов - по воздуху. Под крыльями самолета были укреплены специальные кассеты с квадратными гнездами, точно соответствовавшими конфигурации и размерам упакованных приборов.

На этот раз самолет должен был подняться в воздух с грузом не совсем обычным, но не менее ценным и срочным. Так по крайней мере думалось Слободкину, который пришел на взлетную площадку на целых два часа раньше назначенного времени и сейчас крутился возле летчика и моториста, готовивших удочку к рейду на фронт.

Слободкин не торопил, ни летчика, ни моториста, но так часто и так нервно поглядывал на часы, что в конце концов вывел из терпения и того и другого.

– Шел бы ты, парень, в свой барак и досматривал последние сны, - сказал моторист.

– Верно, десант, - проворчал летчик, - я на твоем месте дрых бы еще да дрых. Двое суток глаз теперь не сомкнем, учти.

– Учел уже, - отшутился Слободкин и никуда, конечно, не ушел.

– Ну, тогда держи и тащи!
– моторист бросил Сергею охапку тяжелого, мокрого брезента, от которого на ветру сразу закоченели руки. Слободкин нес неудобную, вырывавшуюся ношу через все поле в сарай и вспомнил ту историю у холодильных камер. Только тогда он был неуклюжим, жалким, совершенно беспомощным в собственных глазах. Сегодня чувствовал прилив необыкновенных сил. Он не увидит, конечно, среди подшефных никого из своих друзей по десанту. Ни одного из них. Но снова побудет с такими, каким сам мечтал пройти всю войну. Поговорит с ребятами, идущими в бой, - пусть всего несколько часов проведет с ними, но как он благодарен Радволину и Строганову и за эту возможность!

Задубелый брезент бьет по лицу, но Слободкину не больно. Он не чувствует сейчас даже проклятой слабости в ногах, черт возьми. Совсем твердо шагает, огибая воронки и думая только о том, чтобы скорей шло время. Да еще о том, как все-таки здорово, что бомбы не исковыряли середины поля и есть достаточная полоса для разбега. Не помешала бы только погода. Вон как рвет! Отволоку эту хламиду, и надо будет посмотреть, хорошо ли зачален самолет. Не улетел бы раньше срока.

Возвратившись к удочке, Слободкин стал проверять надежность крепления, полез под одну плоскость, под другую, под фюзеляж.

– Не терпится? Да?
– услышал он сквозь вой ветра в растяжках голос летчика.

– А тебя не тянет?

– Я и тут, как на передовой. Не пыльная с виду работенка, да? А за день так намотаешься, к ночи сам не поймешь, как жив остался, как груз доставил, куда надо. Летчик подошел к Слободкину и встал с ним рядом.

– Ты, я слышал, ранен?

– Два раза, - не без гордости ответил Слободкин.

– А я уж со счета сбился, - с не меньшим достоинством сказал летчик.
– С какого года?

– С двадцать второго.

– Ясно.

– А ты?

– В отцы тебе не гожусь, но в старшие братья записывай.

– А выглядишь еще нестарым, молодым даже.

– От чистого воздуха. Небольшая высота, кукурузная, а все-таки высота. Прочищает.

– Это штука мне знакома. Сорвешься, бывало, с крыла, дернешь колечко и дышишь, дышишь. Кажется, все небо в нутро твое входит... Тебя как зовут?

– Сергеем. А тебя?

– Тезки, выходит! Тогда меня по фамилии давай. Я Слободкин.