Чтение онлайн

Игроки геленджикской команды носили почтенные псевдонимы. Вот ловкий, вёрткий Хачек, наш правый край, невероятным образом ушёл в прорыв. Он только что на дикой скорости обыграл защитника и в'eрхом перекинул в центр, на Паташона. Мяч не скользит по траве, он скачет… Паташон несёт его коленом, грудью, животом, но мяч, попав на мелкий камушек, отскакивает в сторону, обходит Паташона — на этой скорости его не удержать, а ворота врага в пяти метрах… И Паташон не спрашивает, что ему делать. Он незаметным самому себе движением руки, совсем коротким, чуть подправляет мяч и, падая на правый бок, ударом левой забивает гол! Тут явлен артистизм, и когда раздаётся чей-то грубый вскрик «рука!» — это звучит позорным диссонансом.

На левом крае играл Балерина. Он был невысок. Узкоплечий, но ладно скроенный. Блондинистой, немного рыжеватой масти. Густые, мелко кучерявые волосы его, бегущие назад, никогда не меняли форму. Как бы ни взлетал их обладатель. А он взлетал! Как пух от уст Эола. И стан сгибал и разгибал в полёте.

Когда Балерина шёл по левому краю, он не шёл, он стелился. Когда же защитники опоминались, догадавшись, что это не зрелище, а игра против них, и сворой кидались на Балерину, он с приклеенным к ноге мячом взмывал и делался недосягаем. И если кто не знает изобретателя удара «сухой лист», то пусть теперь узнает, что этот удар изобрёл Балерина.

Он корнер подавал. И ахнул стадион. На глазах изумлённой публики мяч, от ноги Балерины идущий параллельно воротам, вдруг — ни с того, ни с сего, — не миновав ещё ворот, подчиняясь волшебной неведомой силе, свернул влево и, как рыбка, затрепыхался в рыбацких сетях, которые тогда впервые надели на ворота.

А центром защиты играл Иван Иванович, или Дядя Ваня, заведующий баней. Он был всех много старше. Большой, тяжёлый, и только птичья голова, украшенная чубчиком, являла в нём мальчишку. Но тело тянуло к земле, и Дядя Ваня никогда не бегал. Он монументом стоял в самом центре защиты и взглядом притягивал мяч, стремящийся к нашим воротам. Мяч послушно оказывался перед Дядей Ваней, а он спокойно и мощно выбивал его далеко за центр поля или давал такую свечку, что изумлённые мальчишки ахали и громко восхищались:

— У! Выше гор!

Когда игра кончалась, мальчишки как безумные скакали по полю, проигравшие гости уезжали в чихающем автобусе, а наши, сменив футбольные трусы на свои родные, из чёрного сатина, переходили к водным процедурам, благо море было в ста шагах. Это в душ футболисты входят устало. А здесь совсем другое. Ступив на берег, усталость забывали. Какая ж тут усталость? Когда — вот он, наш берег, и вот наше море… Пусть Дядю Ваню увела домой жена, но иные — так молоды, и просолённые их тела и горячие головы уже так чуют море… И радость, безмерная радость рождает вновь обретённую силу… И что же ещё можно сделать, как не вскрикнув криком, от которого шарахаются кони, скачками дикими покрыть четыре метра берега и вломиться в родимое море, гогоча, ныряя, выпрыгивая и бия сом'a налево и направо!

Бить сома — это игра в морскую драку или охоту, когда ты нырнул, а потом, оттолкнувшись от дна, выпрыгиваешь чёртом на поверхность и, кувыркнувшись через плечо, бьёшь воображаемого крупного сома ногой плашмя наотмашь. Мастера, сказать это кстати, умеют бить сома на глубине, от дна не оттолкнувшись. Во всяком случае, умели те, что были раньше. А кони и вправду шарахались, потому что действительно были. Их к вечеру привели купать немного в стороне, под зданием партшколы.

А наш футбол не собирал, конечно, много публики, но всё же зрители бывали. Играли мы на улице, где не было тогда асфальта и машин, разделившись на две команды, обозначив ворота пирамидами плоских камней. Вот с мячом всегда была проблема, вернее, с камерой, потому что кругом колючек разных было много. Если прокол совершала аккуратная и точная колючка, можно было поступить таким образом. Через сосок, или пипку, забрасывался в камеру миниатюрный камушек, потом он втрясался на место прокола… Тут надо было его снаружи зацепить щепотью, оттянуть и туго перевязать суровой ниткой. Потом, конечно, на покрышке обозначалась небольшая бородавка, но это ничего. Имелся и лучший способ ремонта, если откуда-то бралась сырая резина. Чудесная была это вещь! Из мягкой, толстенькой и жирноватой гуттаперчи вырезался кружок, его окунали в керосин и прилагали к месту прокола. Мягкая эта заплатка почти мгновенно и навек прилипала.

Игра на улице Колхозной была не только развлечением. Здесь отбирался состав команды для игр на стадионе. Вот, скажем, Ромка на Колхозной играл, а на стадионе не играл.

Мальчишеских команд внутри Геленджика было три. Они сражались за геленджикское первенство. Мы, живущие вокруг Колхозной, так и звались — «Колхозники». А пацаны из греческого квартала, где была геленджикская церковь, назывались «Церковники». Те же, что жили ближе к базару, носили имя «Ярмарка».

С «Ярмаркой» мы играли на равных: то мы их, то они нас побеждали. Но с «Церковниками» было иначе, примерно так, как звучало в известной тогда байке про драку: то я под ним, то он на мне… Мы с ними играли множество раз, и всякий раз шли бодро, готовые победить, но они нас просто давили. «Церковники» все были старше и много крупней. Конечно, кроме Арайца.

Араец, блондинистый грек, был весь миниатюрный, но он родился виртуозом. Мяч у него отнять никому не удавалось, приходилось ждать, когда Араец другому греку отпасует. Когда же он вскрикивал: «Я!» — или «Сам!», или «Галя-галя!» (что значило по-гречески «тихонечко ко мне»), его команда тут же исполнялась. Когда Араец прорывался, мяч от ноги к ноге его метался как будто заключён был в узкий коридор, ведущий исключительно в наши ворота. И Араец всегда хотя бы два, а то и три-четыре гола забивал. Ещё у Арайца был удивительный, неподражаемый приём. Когда где-нибудь в центре поля или в штрафной площадке какой-нибудь битюг (их или наш), взятый в игру исключительно за крепость корпуса и силу ноги, дорвавшись до случайно к нему прилетевшего мяча, давал идиотскую свечку, а все — они и мы, стараясь угадать траекторию, кучей бегали туда-сюда, Араец всегда оказывался в эпицентре и мяч забирал. Он делал это так: подняв голову, следя за вертящимся в небе мячом и одновременно взглядывая вниз, намечал точку падения, потом складывал руки кольцом где-то у себя под животом, приоткрывал рот и двигался туда-сюда боксёрскими движениями на ринге, как будто приглашая мяч попасть в его кольцо. И мяч, заворожённый, точно летел именно в это кольцо, но кольца уже не было, а была только нога Арайца, подошвой пригвоздившая мяч, не дав ему ни разу подпрыгнуть. «Арэц!» («Вот так!»), — восклицал при этом Араец, отчего и получил своё прозвище.

Капитаном «Церковников» был Чафут. Высокий, прямой, костлявый и с мрачно-огненным взором. Говорили, что у Чафута туберкулёз и жить ему только до двадцати (так врачи определили), но, слава Богу, я видел его ещё в восьмидесятых. Он был так же высок, прям и костляв. Печален и одинок.

Чафут играл в центре нападения, и был он не столь искусен, сколь страшен, с ним вплотную никто не сходился. Однажды случилось вот что.

Я всегда играл только в защите: в беге был не силён, и агрессии натуре моей недоставало. А вот не пропустить к воротам игрока или мяч — тут я был защитником Родины.

Чафут шёл к воротам по центру, сшибая встречных и поперечных, а я был на левом краю штрафной площадки — оттуда, только что, меня обойдя, мяч передали в центр на Чафута. И вот он, отшибив всех мешающих, в трёх метрах от линии ворот, он сейчас будет бить… Я сбоку подскочил и кинулся, и сшиб Чафута. Я сшиб его влёт, от этого он должен был прилично отлететь, но он не отлетел, а пал, подкошенный на месте. Оказалось, что, сшибая Чафута, я одновременно наступил ему на ногу.

Гол не был забит. Чафут не сразу поднялся, а потом всё ходил кругами, прихрамывая и обращая ко мне особо мрачно-огненные взоры. Я подумал, что сейчас что-то будет, но не случилось ничего. Только шип змеиный сквозь зубы.

А всё потому, что правила я не нарушил. «Церковники» против нас именно так всегда играли. Конечно, я, недостойный, посягнул на самого Чафута, священную и страшную особу, но это посягательство столь мелкого защитника на самого Чафута настолько невероятно было наглым, что Чафут и его команда, наверно, решили: у этого мальца есть, видимо, какие-то особые, таинственные полномочия. Иначе не могло и быть.

А мы всё думали: ну как же нам с «Церковниками» правильно сыграть? И вот нас озарило: игра по правилам, без грубости, была бы в нашу пользу! И значит, нужен нам судья.

Мы с Вадькой начали поглядывать на дядю Асю, ещё робея подступиться. Дядя Ася Юшко был профессиональный физкультурник (это он отломил рукоятку затвора у дедовой винтовки). Дядя Ася наш был пловец, прыгун в воду, гимнаст, футболист. Ну и, конечно, он был наш кумир. Он приказывал нам что-нибудь делать (ну, скажем, собрать в саду сливы, упавшие после норд-оста), и мы испытывали счастье рабов, гордящихся тем, что у них самый лучший хозяин.

Мы мялись, мялись и решились. Дядя Ася после обеда курил свои половинки «Памира» через короткий мундштучок, прихлёбывая чай, и был на редкость благодушен. Он выслушал нашу дрожащую просьбу, сверкнул глазами и сразу назвал цифру гонорара. Мы никогда не могли различить, где дядя Ася шутит, и на всякий случай всё принимали всерьёз. Мы приуныли, а сёстры дяди Аси, наши тётки, не очень тоже различающие юмор любимого брата, сказали, что они заплатят ему эти деньги.