Всё тот же сон
Шрифт:
Вот я и рассказываю то, что мне интересно, и мне же — значительно. А с этим как войти в расположение читателя и взять его врасплох? Разве что — через форточку?
Эх, кто бы подсадил.
Начало дороги
И точно так же, как нормальный человек может, закрыв глаза, пройти по квартире своего детства, не натолкнувшись ни на один предмет и не потеряв ни на секунду ориентации, — вот точно так же он должен свободно, ощупью, инстинктивно, бессознательно, но столь же безошибочно ориентироваться в родном доме своей культуры, своей истории.
Всё началось с Екатерины.
Хотя она была не первой.
Пётр завоеванием Азова открыл себе путь и к Чёрному морю…
Такую запись сделал Пушкин в подготовительных текстах к Истории Петра.
Теперь и Екатерину Чёрное море стало очень занимать. Это называлось «восточный вопрос», а вопрос был именно в том, чтобы продвинуть границы на юг и купаться в море. Однако пушкинская запись о Петре имеет продолжение. Путь к морю Пётр себе открыл, но…
… но он не полагал того довольным для России и для намерения сблизить свой народ с образованными государствами Европы. Турция лежала между ими.
Она и при Екатерине всё там же лежала. И были ещё черкесы. А вы говорите «купаться»!
Худо-бедно с черкесами в общем-то ладили, они же ещё у Ивана Грозного просили защиты от крымского хана. Теперь было ясно, что хана надо вышибать. А Турция — владычица моря и хану сестра. Вот и пошли турецкие войны, коих числом было столько, что в России никто не возьмётся их перечислить. А тут ещё и Вольтер стал подзуживать, по-французски писал нашей матушке, что, отчего бы, дескать, столицу Российской империи не перенести в Константинополь… Но это ладно, так, «эпистолярная любезность», как выразился Ключевский. Зато Григорий Александрович Потёмкин, тот прямо-таки заразил Екатерину мечтательными планами, что как бы, мол, освободить балканских христиан и на обломках турецкого самовластья возродить Греко-Византийскую Империю. Это он назвал «греческим проектом».
Что говорить, проект был соблазнительный, а для Руси как будто и не чуждый. Не где-нибудь, а именно здесь мы с лишним семь веков назад прияли христианство. Сюда, в Храм Святой Софии пришли послы Владимира и «не свемы, на небе ли были есьмы; несть бо на земли таковаго вида, ни красоты таковыя…» Жаль, задолго до этого Вещий Олег Храма не разглядел. Хотя, конечно… Иной красоте поклонялся князь — «щита прибивать на ворота».
Правда, что София ко времени Потёмкина давно уже стала турецкой мечетью. Но и это было не страшно. Пётр Петрович Гнедич в своей «Истории искусств», изданной к началу уже нашего, двадцатого века, привёл относительно Софии прелюбопытнейшее мнение одного «современного путешественника»:
В этом храме молились миллионы христиан, теперь миллионы последователей пророка с фанатической верой выкликают свои молитвы. Дайте святую Софию буддистам, евреям, язычникам — и все здесь поставят свои алтари и будут молиться. Это дом молитвы, это храм Бога — помимо всяких церквей и вероисповеданий.
Ну и как не загореться было тем греческим проектом? И хоть былью вся сказка не сделалась, на юг мы продвинулись сильно.
Приглашение колонистов, закладка городов, разведение лесов, виноградников и шелководства, учреждение школ, фабрик, типографий, корабельных верфей, — всё это предпринималось чрезвычайно размашисто, в больших размерах, причём Потёмкин не щадил ни денег, ни труда, ни людей.
Так писал в своей «Истории Екатерины II» (1885) русский историк, профессор Новороссийского университета Александр Густавович Брикнер.
Только не надо думать, что университет был в Новороссийске. Он был в Одессе, а то, что потом стало — Одесская область, было — Новороссийский край, что означало: Новая Россия. Так эта Новая — на юге — кругом была. И, к слову, Днепропетровск, так названный по большевику Петровскому, хоть и был до того Екатеринослав, но ещё раньше звался Новороссийск. А нынешний Новороссийск, где нет университета, а есть цементный завод, заложили гораздо позже, когда уже и Пушкина похоронили.
Так вот, от «приглашения колонистов», о чём писал новороссийский немец Брикнер, и начала чертиться женская наша линия.
Одна из турецких войн закончилась в 1774 году Кучук-Кайнарджийским миром. И по этому миру Турция не только отпускала Крым и открывала русским торговым судам свободу плавать через проливы, но и дала, ко всему, амнистию грекам, тем, что были в турецком плену за их нелюбовь к янычарам. Их-то и приглашали переселиться.
Да ведь мало что приглашали. Помимо переселений и разных устройств, чего только ни шло в тот «греческий проект»! Когда родился внучок императрицы великий князь Константин Павлович, его же не зря Константином назвали… По случаю того рождения выбили памятную медаль с изображением волн Чёрного моря и Софийского храма в Константинополе. На празднике в честь младенца читали греческие стихи, и кормилицей к нему взяли гречанку, а потом для игрищ и забав малолетнего великого князя подобрали ему в товарищи малолетних же греченят, так что Константину Павловичу греческий язык был родной. Вот в каком ходу греки тогда оказались!
Хотя вообще-то наше греческое проникание в нашу Русскую Русь началось много раньше. Протоирей Иоанн Мейендорф в книге своей «Византия и Московская Русь» (YMCA-PRESS, Paris, 1990) так говорит применительно ещё к XIV веку:
Немало греков перебиралось на Русь и занимало там заметное положение. Особенно это касается церкви: из двадцати трёх митрополитов, которые упоминаются в летописях домонгольской эпохи, семнадцать были греками… Источники говорят о наличии греческих учителей и книг во многих областях Руси.
А уже теперь, в XVIII веке, в числе греков, переселяющихся из туретчины, оказалась такая семья с турецким прозвищем Сери-Баш, что значило «отрезанная голова». Видать, глава семьи главой когда-то и поплатился за какую-нибудь невежливость относительно турецкого этикета. Семья переехала Чёрное море и осела на Кубани, в станице Медведовской, совершенно оставаясь греками, говорящими и по-русски, что в разноплемённом юге было делом простым и обычным. А фамилия сложилась у них такая: Сербашевы.
Ну, дальше известное дело: век девятнадцатый железный, — черкесы, казаки, набеги и рубка леса, а там и Крымская война, великие реформы, а греки себе торгуют да ремесленничают, и — жить, в общем, можно, край благодатный, были бы руки да «баш», голова то есть.
У Арефия Сербашева, кустаря, и голова была, и хозяйство крепкое, так что, хотя и стали у него рождаться одни только дочки, зато умницы и красавицы, а уж отец и смог и захотел старшую, Евдокию, послать в Екатеринодар, в гимназию. Вот Дуня-то дорожку и протоптала, а уж вслед за ней и остальные три сестры потянулись к свету. Отец всех отпустил. Жена была у него умной.
Дуня в Екатеринодаре встретила студента Ветеринарного института Авраамия Юшко, казачьего сословия, от этой встречи пошёл на сто лет великий род Юшек. Люба, младшенькая, осталась в девицах (о ней уже было сказано). Лена стала учительницей и вышла замуж за Николая Юргенсона, землеустроителя, скандинавских каких-то кровей. Он умер рано (в пятьдесят с небольшим лет), но оставил потомство — Тамару и Виктора. А Шура, старшая после Дуни, училась в Москве, на Екатерининских акушерских курсах при Высших женских курсах (курсы Герье) и повстречала Бориса Кабанова, студента Сельскохозяйственной Петровско-Разумовской академии.