Всё тот же сон
Шрифт:
г. Харьков 11 марта 1907 г.
Друг мой Борис, письмо твое от 4 Марта получил, да все эти дни не собрался ответить тебе, так как был занят «по горло». Успевал только, с грехом пополам, прочитывать за чаем газету, а к концу дня так уставал, что не хотелось писать.
Всю Масляницу, как ты и предполагал, я провел вдвоем с Монархом… и готовил спешные доклады для Петербургского «Совещания». Только один раз ел блины, да и то только потому, что заехал ко мне А. Цеклинский и уговорил ехать в ресторан справлять Масляницу.
На этой неделе окончу последние два доклада и тогда, на некоторое время, экстренная работа покончится и можно будет заниматься немного «по вольготнее». Впрочем, я рад, когда у меня много работы. Я тогда чувствую себя гораздо бодрее.
Ты пишешь, что с уплатой 50 руб. за лекции можно немного повременить. Поэтому сделай так: в первых числах Апреля я вышлю тебе в счет этих денег 25 руб. Тогда ты возьми в О-ве вспомоществования еще 25 руб. (но не безсрочно, а на один месяц) и внеси все 50 руб. за лекции. А в первых числах Мая я пришлю тебе остальные 25 руб., которые ты и возвратишь в Общество.
Но ежели почему-нибудь это будет неудобно, то напиши, — и я немедленно вышлю все 50 руб.
Рад, что работа в лаборатории идет у тебя успешно. Работай «во все лопатки», чтобы непременно как можно скорее окончить курс.
Напиши мне: как перебивается Мама? Не нуждается ли Таня в «подкреплении» на свое содержание? Я несколько раз просил Маму написать мне об этом, но она все отвечает, что «подкрепления» не нужно. А мне кажется, что нужно. Это видно уже из того, что Маме приходится работать сверх силы… В ея годы это слишком тяжело. Напиши мне обо всем этом «по секрету». А то, ежели спросишь Маму, то она опять ответит, что ничего не нужно.
Выписал для Каширы яблонь, груш, слив и проч. В Каширу они придут, вероятно, в первой половине Апреля. Тогда и я предполагаю приехать. Хорошо бы было, ежели бы и вы все к этому времени приехали погостить в Каширу — ведь с 15 Апреля по 1 Мая будет Страстная и Пасха, так что, вероятно, и у тебя, и у Шуры, и у Тани занятий не будет? Это было бы очень хорошо: мы пробыли бы недели две все вместе и все занялись бы посадкой деревьев и кустов — было бы и весело, и посадка окончилась бы скорее.
А вести из Думы становятся погорячее. Опять начинается… Чем-то кончится? Крушеван надеется, что 7-я Дума будет уже настоящая. Я вполне согласен на этот раз с Крушеваном и тоже думаю, что 7-я Дума будет «настоящая»…
Великий исторический момент переживаем мы. Чем-то он разрешится? Что даст в ближайшем будущем? Хочется верить, что это будущее будет светло и радостно, и берет сомнение…
Слишком сильны у всех народов «буржуйные» инстинкты. Сильны они и у нас. Обратил ли ты внимание на коротенькую речь «леваго» крестьянина Семенова? Обращаясь к «правым», он говорит: «Вы правые, потому что у вас по 100 000 десятин земли. Дайте нам земли, — и мы будем правые»…
Да, как это ни грустно, но во все времена и у всех народов замечалось одинаковое явление: огромное большинство, масса, бывает «левой» только до тех пор, пока не обзаведется «собственным кустом бузины». А как только обзавелся — шабаш! Сейчас же начнет защищать «исконные устои» и «твердыя основы». Одна надежда на то, что, кажется, ни один народ в мире (в своей массе) не стремится так сильно к «Правде Божией» (народ) и к идеалам добра — (интеллигенция), как народ русский. И, может быть, поэтому наш русский народ направит свой исторический путь не по той дороге, по которой шли и идут народы Западные.
Хочется верить, что русский народ скажет другим народам свое «Слово», и это слово позовет всех людей на другой, широкий и светлый путь.
Иначе не может быть. Это доказывает нам ход эволюции всего органического мира, которая неуклонно шла по пути к все большему и большему одухотворению материи.
Будущее принадлежит не «сверх-скотам», но «сверх-человекам»!
Ну — я записался. Пора спать.
Не ленись и пиши почаще и о себе, и обо всех.
Крепко всех вас целую
Мама как-то говорила, что у нас в доме было, да затерялось «хорошее» письмо «дедушки к папе», и, скорее всего, оно пропало, как и многое другое.
Мама вообще была очень сдержана на слова, и когда она сказала одно только слово о смысле письма — «хорошее», глаза её и голос стали особенно тёплыми. А когда мамы уже не было, и я раскопал-таки это письмо, мне открылись большие значения маминого слова.
Письмо, конечно, хорошее. Всем хорошее. Доверительным тоном, нежной строгостью к сыну, простой разумностью. Всё так. Но главный смысл в своё объемлющее слово мама вложила иной. Хорошим письмо для мамы было концовкой его, где речь о надежде на русский народ. Тут не к месту вспоминать истоки и всю предысторию русской мировой идеи. Не прадед же мой первым её породил. Но мама, конечно, склонна была считать, что дедушка был первый. Ну, не то чтобы так уж и первый — что-то такое и раньше было, говорилось, читалось и пелось… Но — так? Так просто и коротко, не в статье, не в трактате, не городу и миру, а дома, в семье и только для папы… нет, это всё-таки наше, семейное дело, и дедушка — первый.
Но и это не всё и не главное. Главное, думала мама, что ведь так оно и вышло. И светлое царство правды и справедливости Россия создала! И позвала народы Запада на светлый братский пир. А то ведь, что же Запад? До фашизма скатился — вот его путь. А кто преодолел фашизм? Опять же Россия. Вот как всё по-дедушкиному вышло… Ну и что же, что не всё. Что ж из того, что в Феврале папа был такой счастливый, а потом, с каждым годом, делался всё молчаливее? Тут понятно. И где ж им, старикам, за юношами гнаться, когда юноши, кумиры дочерей, сплошь краснофлотцы, а папа совсем иной и дома не выходит к обеду без галстука. Как-то раз морячок знакомый заскочил в гости и не сробел, увидав семью за обедом, а легонько хлопнул папу по плечу и весело поощрил:
— Ничего, папаша, ты не робей. Ты ш'aмай, ш'aмай!
А дочки пели, смеялись, как дети, отчего же вдруг папа, сам весёлый и добрый, вдруг однажды взял и обронил — не сварливо, не зло, а печально-печально:
— Ох, большевики ваши… Ох, они себя и не так ещё покажут!
И отчего только слова эти помнились? Отчего же всё было не так?! И папа умер — на пятьдесят четвёртом году жизни. И не увидел внуков. Кто ж думал тогда, что папа ушёл от Лубянки? Это потом стало жутко, как много на папе сошлось: из дворян да к тому же эсер, хоть и бывший, и служит в Наркомземе (где сорную траву с поля вон!), а если этого мало, то вот и последнее — Общество политкаторжан и ссыльнопоселенцев, вырубленное под самый корень, но уже без него.
Ну, было… Мало ли что. А Европу от Гитлера всё же спасли.
Ладно, вернёмся к письму и посмотрим «Вести из Думы». На дворе стояла весна, и Дума испытывала сильное возбуждение. Только что она открылась, и в зале заседаний провалился потолок. Никто не пострадал, но сразу было сказано, что обвал предумышленный. От того ли, нет ли, но именно после этого февральского дня возобладало в Думе неудержимое стремление смести имеющуюся власть и гордо сесть на её развалинах. Когда после разъяснения, данного по поводу одного из бесконечных «запросов», премьер Столыпин хотел из Думы удалиться, кавказский левый депутат Зурабов закричал ему «с резким восточным акцентом»:
— Гаспадын! Гаспадын миныстр, ты пагади, пажалста, нэ ухады, я тэбя ещё ругать буду!
Тут, конечно, не лишне пояснить, что это Вторая Дума. Владимир Семёнович в письме упомянул Крушевана, с которым он «вполне согласен на этот раз», а именно по поводу того, что вот 7-я Дума «будет настоящей». Прибавлять что-либо к упомянутой фамилии надобности не было — персонаж очень даже известен. Но это тогда, а сегодня, пожалуй, кое-что прибавим.
Крушеван был родом из Бессарабии, а по положению люмпен-дворянин. Росту небольшого, смолоду лыс. Один из его современников отметил даже странную особенность лысины Крушевана, что она, дескать, у него — «оранжева». Трудно вообразить эту лысину в цвете, но, поскольку она всё же была, Крушеван имел возможность все заботы о красоте своей отдать усам — они были черны, густы, длинны и на концах загибались кверху кольцами, изумительными по совершенству. Однако и при такой красоте везения не было. Дворянство само по себе ничего не давало, и четыре класса кишинёвской гимназии не очень помогали. Значит, кто-то мешал. Крушеван стал присматриваться — кто же? — и присмотрелся столь пристально, что в глазах его слились и смешались армянская огненность и еврейская грусть. Армяне и евреи заполонили его родную Бессарабию, а Крушеван огненно их не любил и глубоко был ими опечален. Стараниями Крушевана случился в Кишинёве еврейский погром, после чего студент Дашевский пытался Крушевана убить, но неудачно. С тех пор Крушеван всегда ходил с револьвером и никогда не ел и не пил, боясь отравы. Когда же Государь Император объявил демократию, Крушеван создал бессарабское отделение Союза русского народа, и в Думу избран был как раз от этого «союза». Он же первым напечатал в Петербурге «Протоколы сионских мудрецов», состряпанные в Париже радением Рачковского. Этот гений провокаций заведовал всей секретной русской полицией за границею и даже завёл при департаменте полиции особую типографию «для науськивания тёмных сил преимущественно против евреев» (см. Воспоминания С.Ю. Витте). Крушеван, конечно, не в тайной типографии «Протоколы» печатал, но текст из этих недр добыл и поместил в открытую печать — в недолго жившую газету «Знамя» (1903, 28 авг. — 7 сент.), но уже под собственным и более прекрасным заголовком:
ПРОРАММА ЗАВОЕВАНИЯ МИРА ЕВРЕЯМИ
«Отсюда всё пошло», как сказал по другому поводу Наум Коржавин. Не всё, конечно, но многое пошло отсюда.
Не думал я, что Крушеван займёт так много места, но без того нельзя бы было понять, отчего упомянул его мой прадед и отчего именно так помянул. Я это поясню примером. Вот, если б, скажем, Макашов, наш люмпен-генерал, по какой-то причине вдруг выразился бы так, что, мол, 6-я Дума, в которой он, так вышло, заседал, ещё «ненастоящая», то тут как раз и был бы случай, когда любой приличный человек «на этот раз» с ним мог бы согласиться.
Да, не к добру я люмпен-Макашова помянул: ведь в Думу 2003 года он опять всосался. Как будто где канализацию прорвало!
Итак, речь шла у нас о Второй Думе начала ХХ века, и значит, потребуется несколько штрихов к тому, что было раньше.
Понятно, что раньше была Первая, там тоже пели все один мотив: «Правительство в отставку!» Ну а ещё раньше был Пятый год. Владимир Семёнович, как зрелый муж и отец семейства, в драку не лез, у него была своя общественная стезя — земская. Это движение, начатое Великими реформами шестидесятых годов, к началу XX века так разрослось, что стало выламываться из рамок местного хозяйственного самоуправления, и губернские земские собрания уже принимали резолюции с призывами к свободе слова, собраний и вообще контроля над действиями правительства. Чтобы как-то утишить земских либералов, правительство запретило общеземские съезды, и земцы стали проводить «совещания», к одному из которых, к Петербургскому, Владимир Семёнович и готовил спешные доклады, что видно из письма. А «совещания» и были — те же съезды.
Борис же Кабанов (мой дед Борис), будучи молодым человеком и студентом, любил — погорячее и уже на втором году высшего обучения был отчислен за участие в студенческом митинге. Отец помог восстановиться, а сын через год подвергся аресту по ст. 121 Уложения о наказаниях — за участие в беспорядках. И в Пятом году студент Борис Кабанов состоял уже в «дружине», то есть в боевом вооружённом отряде. По времени где-то вскоре и состоялся развод Владимира Семёновича с матерью Бориса.
Отчего происходят разводы, в точности никто знать не может. Даже разведённые — муж и жена — трактуют по-разному… Где же другим, даже близким, судить? Потому и не станем строить догадок, тем более — дело не наше. Только вот, разве к слову, приведу один факт. Хотя Владимир Семёнович к революционности сына снисходительно относился, но, может быть, снисходительность он только проявлял — в духе времени, а на самом-то деле решительно хотел уберечь любимого сына от пагубных следствий. Хотел, да не мог. Находил ли он в этом поддержку у жены своей, мамы Бориса? Ничего мы об этом не знаем. А знаем лишь то, что в архивах Бутырской тюрьмы покоится «дело Варвары Николаевны Кабановой», заведённое в феврале 1905 года. Не тут ли сокрыта причина?
Конечно, развод осложнил отношения сына с отцом, и в 1906 году Борис, только что восстановившись на V курсе, неожиданно подаёт прошение об отчислении по причине «невозможности платить за учение». Платил-то отец. Но, как видим, к девятьсот седьмому году все опять примирились.
Подробности революционного прошлого моего деда мне неизвестны, но некоторые обстоятельства можно представить по одному косвенному свидетельству.
Князь Владимир Андреевич Оболенский, тоже земец, а потом депутат Первой Думы от Крыма, уже в эмиграции (ну а как же!) написал великолепнейшие мемуары, изданные русским издательством в Париже (YMKA-PRESS, 1988). Владимир Оболенский был годами десятью старше Бориса Кабанова, имел четверых детей и, стало быть, больше тяготел к «отцам». И хотя был независим, смел и решителен (отчего в конце концов тюрьмы не миновал), но всё же в революцию не шёл, оставаясь земцем-конституционалистом и кадетом. Если общеземские съезды (то бишь, совещания) проходили в Москве с непременными общими обедами на двести человек в «Праге» на Арбате… Но пусть лучше князь Оболенский сам расскажет:
Во время своих поездок в Москву я всегда останавливался на Малой Бронной, в семье Мороз. Это были исключительно добрые и симпатичные люди. Александра Ивановна Мороз, урождённая Корнилова, когда-то принимала участие в народовольческом движении, была сослана в Сибирь по приговору суда в знаменитом процессе 193-х, там вышла замуж за М.С. Мороза и вернулась с мужем и двумя сыновьями в Москву. В 1905 году она была уже немолодой женщиной, но сохранила свой молодой идеализм. Муж, добродушный старик, хлебосол, любивший порой выпить и кутнуть с приятелями, плохо разбирался в политических вопросах, считал себя правее жены, но, в сущности, был целиком под её влиянием. Большинство их знакомых и друзей состояли либо из бывших народовольцев, либо из более молодых революционеров. Немудрено, что оба сына их, в это время студенты первого курса Петровской Академии, совсем ещё желторотые птенцы, попали в компанию юных социалистов-революционеров и принимали деятельное участие в подготовлявшемся тогда в Москве революционном восстании.