Чтение онлайн

— Это чепуха! Я понятия не имею ни о каких партизанах!

Руки Бельтца с раскрытым письмом опустились на стол.

— Я тоже так думаю, — согласился он и положил письмо в досье. — Но ведь письмо существует, и с ним надо что-то делать.

— Но что тут можно сделать? На анонимки не отвечают.

— Не знаю. Но… я рекомендовал бы тебе тоже написать письмо.

— Мне? Письмо?

— Да. Что ты предлагаешь гестапо свои услуги. Правда, оно будет несколько запоздалым. Я как-то позабыл об этом.

Он положил перед нею бумагу и ручку.

— Но разве в этом… в этом действительно есть необходимость?!

— Да, есть, — подтвердил Бельтц.

Таня взялась за ручку.

— Что я должна написать?

Она ждала, что он будет ей диктовать.

— О, нет, — сказал Бельтц. — Смысл тебе известен, а остальное — твое личное дело.

Он взял со стола пачку сигарет и вышел в соседнюю комнату. Таня слышала, как там он снова заговорил о чем-то с секретаршей.

Таня сидела над чистым листом бумаги, в голове у нее была путаница. Она знала, что нужно все быстро успеть обдумать, и от этого нервничала еще больше. Вдруг Таня услышала громкий смех Бельтца и почувствовала прилив лютой ненависти к этому человеку. Но она понимала, что у нее все равно нет другого выхода — писать придется. Она взяла себя в руки и сразу же написала то, что от нее требовалось, и подписалась.

Как раз вовремя. Бельтц вошел, прочитал ее письмо и с удовлетворением положил его в картотеку, в то же досье, в котором лежала анонимка. На досье рядом-с номером и шифром стояла жирная надпись: «Дело Тани Павлиштиковой».

Когда она поднялась, чтобы уйти, он равнодушно кивнул ей.

— Мы не увидимся?.. — с надеждой спросила она.

— У меня сейчас нет времени, Таня.

— Таня! — вскрикнула учительница Навратилова, когда на следующий день встретилась с нею в учительской. — Я о тебе так тревожилась. Трижды за ночь звонили мы к тебе с коллегой Гаеком, но тебя все не было дома.

«Навратиловой было важно прогуляться с Гаеком», — подумала Таня. И все же она не удержалась, и слезы брызнули у нее из глаз.

— Успокойся, Таня, — унимала ее Навратилова. — Теперь ведь уже все позади.

Как же это могло произойти?

Командир Иван Степанов быстро сошелся с людьми из горных валашских хуторов и выселок и всячески заботился, чтобы ничем их не обидеть. Но он не прощал никому, кто ронял партизанскую честь. И сейчас Иван сурово глядел на Герыка.

Тот смущенно пожимал плечами.

— Сам не знаю… перепуталось все как-то… В такой темноте…

Степанов держал в руке удостоверение и нетерпеливо похлопывал им по ладони.

— Это вы там нашли?

— Да, у убитого.

— Кто же это был?

— Да разве я знаю! И этот убитый, и тот второй какие-то подозрительные люди. Мне о них и раньше говорили.

— На лесопильне ты их узнал?

— Узнал. Сразу же, как вошел.

— Почему ты не предупредил капитана Викторко?

— Но… ведь об этом и речи не могло быть при них. Викторко послал меня за моими людьми, они ждали неподалеку в лесу, я решил предупредить его, когда вернусь. Думал, что тогда улучу подходящий момент…

— А потом уже было поздно?

— Да, потом уже было поздно.

Иван Степанов испытующе смотрел на Герыка и молчал. Он спустился с несколькими ребятами с вершины, чтобы расследовать ратиборжский несчастный случай.

Он знал, что «партизанский капитан» — так называл себя Герык — замышлял объединить в единый мощный партизанский отряд, разумеется под своим командованием, лесные группы, действующие в округе. Успеха, однако, он не имел: сотрудничество у него не клеилось ни с вартовнинским отрядом, ни с местными группами в Гоштялковой и Ратиборже. Связь с гражданской подпольной организацией во Всетине прервалась, инженер Горак долго не появлялся, оружие достать не удалось. А тут пришел капитан Викторко и создал из ребят Яроша и своих парней крепкий отряд, к которому сразу же присоединились бежавшие из лагерей военнопленные красноармейцы, даже чешские жандармы просились в отряд, приходили поодиночке и целыми группами. Партизаны Герыка тоже должны были стать под начало Викторко. Именно в тот октябрьский вечер Герык должен был прибыть со своими ребятами на лесопильню в Ратиборже, чтобы договориться с Викторко обо всех деталях.

— Продолжай. Как же все происходило на лесопильне? Ты пошел за своими людьми, а потом вы все вернулись…

— Я выслал вперед дозорного, Опавака. Вдруг где-то у лесопильни крикнули «Хальт!», затем слышим чешскую брань и выстрел из пистолета. Потом начал строчить автомат и взорвалась граната. Мы залегли, а когда все окончательно утихло, подползли к лесопилке.

— Кто стрелял?

— Трудно сказать! Стрелял, видно, Опавак, потому что его в темноте кто-то остановил — спросил по-немецки… Гранату бросил Павка, адъютант Викторко. Несколько поодаль от него лежал один из тех двоих… у него при себе было это удостоверение… А у двери конторы лежал Викторко… с простреленной головой…

«Что тут скажешь? — подумал Степанов. — В чем, собственно, винить этого паренька, которому, видно, нравится риск? Возможно, действительно причиной гибели Викторко было чье-то предательство, а возможно, и просто ошибка. Одно только ясно: великодушный и доверчивый капитан Викторко погиб».

Мика Сурын гнал по дороге под Вартовной вола. Он был доволен, и его круглое лицо улыбалось всему белому свету, потому что ему повезло и с помощью ловких спекуляций он прибавил к своему хозяйству еще одну животину. «Да, — размышлял он, — если бы еще с годик-два протянулась война, можно было бы славно поразжиться всяким добром! Только вряд ли она протянется так долго…»

Тут, откуда ни возьмись, на дороге выросли несколько человек — партизаны.

— Давай вола, Сребреник!

Мика Сурын остолбенел.

— Да что ж это такое, ребята, что вы говорите? У своего отбираете?

Но партизаны и слушать его не хотели.

— Своего, говоришь?! Какой же ты свой!

Мика взмолился. Он бедный, коровок вынужден был продать, и только один этот вол у него и остался. Что станет с его семьей?

За кустами боярышника притаился Ломигнат, но при этих словах он сразу же выскочил на дорогу.

— Это ты бедняк?! Ты, Сребреник?! Да ты живоглот и скряга.

Партизаны схватили вола за поводок и увели в горы.

— Вот что я тебе скажу, Сребреник, — предупредил его Ломигнат и повертел перед его носом своим кулачищем, — не дай бог, если тебе придет в голову жаловаться на нас или вообще распространяться об этом…

Выходило, что он должен еще присягнуть, что и словом не обмолвится. Мика от злости чуть не плакал.

— Да вы хоть бумажку мне напишите со штемпельком! — кричал он вслед в надежде, что такое подтверждение хоть потом поможет ему вернуть добро.

Властик, поднимаясь по склону, обернулся назад, похлопал по диску русского автомата, висевшего у него на груди, и крикнул Сурыну:

— Штемпелек хочешь? Подожди минутку, я тебя так проштемпелюю!

Сребреник понял, что дело худо, смирился.

Вола пригнали на Вартовну. Ломигнат стукнул его топором по лбу — бык сразу повалился наземь. Его тут же дорезали, сняли кожу, еще теплое мясо рассекли на части и положили в котлы, подвешенные над кострами.

Мясо варилось, и вокруг разносился вкусный запах. Мяса в этот раз ели кто сколько хотел.