Чтение онлайн

Ушьяк вдруг рассердился, стукнул ладонью по столу:

— Так что же, командир должен идти искать твои вещи? Ведь всегда так было, что ребята после смерти товарища разбирали его вещи! А что еще с ними делать — музей устраивать, что ли? Да ты и сам забрал вещички Забойника, ведь так? Чего же ты упрекаешь нас?

— Тот мертвый, а я-то живой! Я живу, черт побери!

Ушьяк обратился к Папрскаржу:

— Садитесь, пан директор!

Он указал на стул, потянулся к столу, достал бутылку со сливовицей, кружки, наполнил их.

Папрскарж вдруг почувствовал слабость, и ноги под ним обмякли. Если бы он не присел на стул, то, вероятно, свалился бы.

— Здорово вы надо мной подшутили, — вырвалось у Папрскаржа.

До кружки он не дотронулся.

— Вы сердитесь на меня, знаю, — сказал Ушьяк. — Но нам было не до шуток. Не вернись сюда несколько минут назад Гайдучик, вас бы расстреляли, пан директор.

Оказалось, Гайдучик и Томаш нарвались под Тршештиком на немецкий патруль. Весь гарнизон Тршештика присоединился к поднявшейся перестрелке. Гайдучик увидел, как раненый Томаш упал и покатился по склону, и кинулся в другую сторону, чтобы отвлечь от него немцев. Он надеялся, что раненого подберет кто-нибудь из своих или вернется за ним сам. Ему нужно было скрыться от немцев, которые следовали за ним все время по пятам, а привести их к лагерю бригады он не мог. Гайдучик отвязался от преследователей только на болотах у Главатой и, вконец обессиленный, кружным путем вернулся к подножию Кнегини. Тяжело раненного Томаша между тем нашли ребята из продовольственного отряда; ему уже ничем нельзя было помочь. Поскольку Папрскарж был последним, кто знал о времени и месте встречи, на него и пало подозрение в предательстве.

— В предательстве? В предательстве? — Папрскарж не верил своим ушам.

— Что поделаешь — на войне всякое бывает, и мы вынуждены с этим считаться, — со вздохом сказал Ушьяк. — Вы, можно сказать, вторично родились на свет. А за это определенно следует выпить, разве нет? — усмехнулся он и слегка стукнул своей глиняной кружкой о кружку Папрскаржа.

После августовской бомбежки Острава все еще никак не могла прийти в себя. Осень уже досаждала холодом. В городе едва успели убрать самые большие обломки зданий после налета англо-американских эскадрилий, и то лишь только те, которые мешали уличному движению. Вместо витрин стояли деревянные щиты с маленькими окошечками, а там, где еще стекла не вылетели, окна были залеплены крест-накрест широкими бумажными полосами. Улицы тонули во мраке, и только кое-где под фонарными столбами на мостовой разливались лужицы синеватого света. Город был мрачный, жил скудной, нищенской жизнью.

И люди выглядели такими же утомленными, как и их город. Раздражительные и недоверчивые, согнанные на рабский труд в Остраву бог весть откуда — студенты, напуганные ремесленники, угрюмые крестьяне… Безутешность, голод, грязь… и какой-то затаенный протест.

Ола Ушелик и прежде бывал в Остраве. В его память врезалась картина коксового завода, находящегося напротив витковицкого вокзала, пламя и грохот, труд и движение, копер, раскорячившийся на улице в центре города. Ола сохранил в памяти представление о чем-то волнующем и грозном, что и пугает и восхищает. Но когда теперь он вместе с Дворжаком вышел из поезда, на него сразу же вместе с густой пылью навалилась тоска. Он отчетливо ощутил разницу между той и нынешней Остравой, прежней, волнующей привлекательности он уже в ней не находил. Ему захотелось вернуться в горы.

— Что с тобой, Ола? — посмеивался над ним Дворжак, самоуверенный, как всегда.

— Веришь, я бы с удовольствием сейчас повернул обратно, — честно признался Ушелик.

— Ишь чего надумал! Крепкий парень, а раскис! Подожди, поведу тебя в такие места, что к Ярыне своей возвращаться не захочешь!

«Что это он опять про Ярыну, почему все время о ней заводит речь?» — подумал Ола, и снова в нем вспыхнула едва сдерживаемая ревность. Этот Дворжак весь вечер тогда в Рожнове увивался вокруг нее. И за Ярыну нельзя поручиться. Сколько уж раз он задумывался: что она делает в Рожнове, когда он бывает и Карловицах или же отправляется в горы? Он сам тогда привел Дворжака, да еще высмеял Папрскаржа из-за его предостережений. Но с тех пор и у него появилось недоверие к Дворжаку, и он все более внимательно присматривался к нему.

Но командир полюбил Дворжака и доверил ему всю разведывательную службу в бригаде. Что тут говорить — Дворжак парень умный и много знает, да и разведчик прирожденный — это Ола должен признать. Но все же его смущает доверчивость Ушьяка. И не только его одного. Ребята как-то привели в горы чешского жандарма — он искал партизан и хотел говорить с командиром. В штабе тогда было много людей, и жандарм не захотел говорить. Но Ушьяк убедил его, пусть, мол, говорит без опаски, и жандарм сообщил, что пришел предупредить бригаду насчет тайного агента Яна Дворжака, которого немцы хотят заслать к партизанам в Бескиды. Это ему сообщил перед казнью один остравский врач, сказал жандарм. Простодушный человек, он не знал, что Дворжак сидит перед ним. Все это тогда обратилось против самого жандарма — еще, мол, неизвестно, что это за птица и почему он сюда пришел.

Дворжак хоть сам был из Праги, но Остраву знал хорошо. Они прошли через центр города и стали ждать местный поезд на Радваницы.

Дворжак ехал в Остраву с каким-то секретным заданием и взял с собой Ушелика, чтобы тот в Радваницах забил свинью. Обо всем, мол, уже договорено, надо только аккуратно прирезать свинью, и с отправкой мяса в горы тоже все устроено. И вот Ушелик собрал самый необходимый инструмент и отправился вместе с Дворжаком.

В Радваницах Дворжак оставил Ушелика возле клуба и исчез между домами за железнодорожной линией. Ола прохаживался взад и вперед полчаса, час, а Дворжака все не было. Это начало казаться ему странным. Вот так торчать на виду у всех — этого уже было достаточно, чтобы его задержали. Калитка во двор клуба была отворена. Ушелик вошел и спрятался между кустами и оградой.

Так прождал он еще несколько часов. Наконец в просвет штакетника он увидел, что Дворжак вернулся. Но шел он не один — рядом с ним шагал какой-то худой щуплый человек, ежившийся от холода. Дворжак громко рассказывал что-то, размахивал руками — никакой осторожности. Около клуба он остановился, удивленно оглянулся по сторонам, посвистел и стал звать Олу по имени.

Ушелик вышел из своего укрытия и сделал вид, что застегивает штаны. Дворжак представил его своему спутнику, тот промямлил какое-то имя — то ли Якш, то ли Яшек — Ола так и не понял, и подал Ушелику руку. У него было узкое бледное лицо, покрытое веснушками, и, насколько можно было увидеть из-под шляпы, был он рыжеватый.

— Вот неприятность! — сообщил Дворжак. — Свинья конфискована. Какой-то завистник донес.

— Хм! Так, значит, я зря сюда притащился! — буркнул Ушелик.

— Я так хотел с вами познакомиться, пан Ушелик, — отозвался спутник Дворжака. — Я уже просил как-то об этом вашу невесту, кажется, Груберова ее фамилия, да?.. У нее какие-то затруднения с отделом труда, я обещал ей раздобыть справку…

— Хорошенькое дело! — шумел Дворжак. — Мы едем в Остраву наладить связи, а их человек разгуливает по Рожнову, договаривается с нашими людьми, и мы ничего об этом не знаем!

Только он рассмеялся, как Ушелик сразу же почувствовал запах спирта. Его взбесило все это — и то, что этот тип знает его имя, и то, что снова городят какую-то чепуху про Ярыну, и то, что сам он столько времени зря прождал Дворжака.

— Зато ты по крайней мере развлекся здесь! — выпалил он.

Оба они стали его убеждать, что ничего плохого в том нет, а Дворжак вытащил из пальто бутылку. Ушелик глотнул, но сразу же задохнулся и едва не выплюнул. Это был самый дрянной самогон — куда ему до валашской сливовицы!

Они возвращались в Остраву втроем. В пригородном поезде Дворжак вел себя так, что невольно нагонял на Ушелика страх. На внутренней двери вагона был прилеплен плакат с физиономией немецкого солдата, прижавшего к губам палец, а под нею текст: «Тсс! Враг подслушивает!» Дворжак избрал мишенью своих шуток этот плакат. Указывая на него, он прикладывал к губам палец и выкрикивал: «Тсс! Нас подслушивает враг!» Ушелик замирал от страха, что их заберут, потому что в вагоне ехали несколько немецких офицеров и какой-то человек со свастикой на лацкане. К счастью, на них никто не обратил внимания.