Чтение онлайн

Но не успевает он сделать несколько шагов, как уже забывает про Яскульчака. И снова думает о Руде Граховеце. Он наверняка прикатит на лыжах, не иначе!

А придет ли он вообще? Эта мысль поражает его. В самом деле, захочет ли он приехать? А если приедет, согласится ли?

Задумавшись, Папрскарж и не замечает, как навстречу ему, размахивая руками, бежит Махичек.

— Пан директор! — кричит сторож еще издали, с трудом переводя дыхание. — Два пана приехали на машине со стороны Рожнова. Спрашивали вас.

— Какие паны?

— Немцы, пан директор, немцы!

— Где они сейчас?

— Я послал их обратно… сказал, что вы должны были им повстречаться… Но через минуту они наверняка вернутся…

Папрскарж поворачивается и быстрым шагом проходит мимо лавки Яскульчака. Зайдя за угол, бежит по тропинке в гору. Сначала пригибается, чтобы забор скрыл его, но потом во весь рост бежит по открытому месту. Сойти с тропинки нельзя — снег слишком глубокий, а лес далеко.

В голове словно молотом бьет, лоб весь мокрый от пота, в легкие врывается колючий морозный воздух. Папрскарж останавливается, чтобы перевести дыхание.

Солнце уже совсем одолело мглу. Селение и дорога под склоном как на ладони. Ослепительно сияют. Папрскарж видит машину перед школой и две фигуры на крыльце. Они возвращаются к машине, садятся в нее. Это придает ему силы. Он быстро шагает к лесу.

Автомобиль уже у табачной лавки, а от тропинки до леса еще добрых двадцать шагов! Папрскарж останавливается. Что делать? Лучше стоять: если двигаться, быстрее обратишь на себя внимание. Машина ползет. Наверняка они едут так медленно потому, что внимательно осматривают все вокруг… Вот она уже у магазина… Нет, едет дальше…

Увидев, что машина проехала, Папрскарж бежит из последних сил. Вот и лес.

Он садится на сук у незамерзающего родника и долго не может отдышаться. Только сейчас он начинает понимать, чего избежал, и его трясет от этой мысли и от холода. Но грустная тишина старого уснувшего леса постепенно успокаивает его, помогая преодолеть первый страх и смятение.

Что делать? Лучше всего, конечно, бежать в Словакию, но все это не так просто… А как быть с Рудой Граховецем? Ведь он должен появиться с минуты на минуту и наверняка пройдет вдоль дороги. А вдруг его схватят?

Папрскаржу не хочется спускаться вниз, где подстерегает опасность. Но ничего не поделаешь — Руду надо предупредить.

Папрскарж осторожно спускается той же тропинкой к дороге, утешая себя тем, что Граховец вообще может не прийти, что машина не вернется.

— Эй! Йозеф!

По склону, размахивая палками, едет лыжник. Это Граховец.

Папрскарж почти у самой дороги. Он поворачивается и, утопая в глубоком снегу, бежит наперерез Граховецу. И тут же слышит за спиной шум автомобиля и крики:

— Стой! Стой!

Папрскарж еще быстрее продвигается по снегу, делая вид, что не слышит. Вполголоса окликает Граховеца, делая ему знак рукой, чтобы он скрылся. Но ничего не выходит — или Граховец не понимает, или уже поздно. К ним бегут двое немцев с пистолетами в руках.

— Документы!

Дальше все идет быстро. Граховеца не трогают, а его, Папрскаржа, забирают. Машина трогается. Учитель Граховец стоит у дороги, опираясь на лыжные палки, и смотрит им вслед.

Когда машина проезжает мимо школы, Папрскарж замечает Махичека, стоящего около двух брошенных в снег лопат.

«Так и не убрал их», — с раздражением отмечает он про себя, но тут же осознает ненужность этой мысли и с сожалением думает: «Такой прекрасный день! Какая жалость!»

Папрскарж сидит у родничка, смотрит на воду и думает, думает…

Тогда его отвезли в Угерске-Градиште. По дороге забрали священника Кобылку из Бечвы, директора Малахарека из Годславиц, госташовицкого учителя Климека, майора Ставиногу из Рожнова и сына мезиржичского фабриканта Янебы, а также еще несколько человек, которых он знал только в лицо по Сокольским [2] соревнованиям и собраниям легионеров. В тюрьме в Градиште он пробыл до весны. Солнце уже пригревало, и на улицах стояли лужи, когда его отвезли в Бреслау для судебного разбирательства. Суд из трех человек в черных мантиях с белыми галстуками-бабочками работал ускоренными темпами, ликвидируя враждебные империи элементы. И хотя упрямый заключенный Йозеф Папрскарж ни в чем не сознался, он получил четыре года строгого заключения. После вынесения приговора его перевезли в Волау. Там он должен был отбывать наказание. Долгие четыре года… Организм у него был крепкий. Он выжил.

— Жизнь иногда очень сурова, правда?

Папрскарж в испуге вскочил. Перед ним, опершись о сосну, стоял учитель Рудольф Граховец.

— Это ты, Руда?

Граховец раскрывает объятия, и Папрскарж идет к нему. Медленно, нерешительно.

— Ну, ну, дружище! — говорит Граховец.

Папрскарж высвобождается из объятий.

— Скоро же ты, однако, пришел!

— Ты ждал меня?

— Ты еще спрашиваешь? Я так долго ждал тебя… С самого начала, как только вернулся, ждал тебя…

Граховец ведет друга к роднику, усаживает, сам садится на корточки. — Я не мог. Похоже, что Граховец не принимает упрека всерьез.

— Знаешь, каково мне было, когда я вернулся? При виде цветущей у лесопилки черешни я расплакался.

— Понимаю.

Граховец отламывает веточку и, отрывая по одному листочку, бросает в родник, а когда остается голый прутик, начинает покусывать его.

— Я на самом деле раньше не мог. А что, если за тобой установили слежку? Так ведь бывает: выпустят человека, а потом выслеживают, с кем он встречается.

Папрскарж быстро поднимает голову и, задумавшись на какой-то миг, говорит:

— Вот оно что! Поэтому ты тогда не хотел со мной разговаривать?!

— Не обо мне речь, Йозеф. Это могло повредить делу.

— Дело, дело! — вскипает Папрскарж. — У всех у вас какое-то дело. А что, собственно, за дело?

Руда начинает рассказывать о беглецах-поляках, как их прятали и кормили, прежде чем провели в Словакию, и как позднее организовали в Бечве что-то вроде станции скорой помощи для беженцев.

— Их становится все больше, Йозеф! Люди бегут из рейха, бегут все те, кто прячутся от гестапо. У кого сегодня нет горя?! Хлопот с ними все больше и больше. Сам понимаешь — все хотят есть. А зимой одному надо раздобыть обувь, другому теплую шапку, прежде чем переправить через границу.

Граховец улыбается, но Папрскарж понимает, сколько самоотверженности и мужества за этими словами.

— И вас… много?

— Сам понимаешь, один я не справился бы.

— Я спрашиваю… кто?

— Ну, так сказать трудно, — уклоняется от прямого ответа Граховец. — Очень старается, например, Вибог!