Всего лишь пепел
Шрифт:
— Бабушка Нюша в молодости многое делала неправильно, боролась за права рабочих и крестьян, потом против сталинизма и хрущевизма. За убеждения сидела в тюрьмах и лагерях. Но потом осознала свои ошибка, ведь без Христа жила, не по Евангелию. Она много плакала, каялась и Господь простил. А в оккультизме, уважаемый Василий Петрович, мы никак не замешаны. У нас, православных, свои методы. Мы батюшку, отца Николая попросили: так, мол, и так, помолись, что б дело давнее завершить и точку на нем поставить. Батюшка помолился, был услышан и дело, слава Богу, завершилось. Правда, двадцать лет бабуле пришлось скостить, во избежание искушений. А то ходят всякие и не верят.
— Иными словами, — Василий Петрович криво усмехнулся, — вы утверждаете, что покойная паспортистка после чей-то там молитвы явилась с того света и внесла в паспорт изменения, так?
— Так! — закивали обе старушки, а Анфиса Сергеевна добавила:
— Не чьей-то молитвы, а отца Николая, нашего батюшки.
— Это мы еще разберемся, какого такого отца Николая! — опять стал впадать в истерию Василий Петрович. — Мы еще поищем у него оружие и наркотики и, будьте уверены, найдем! И не у таких находили!
— Ничего ты не найдешь, злюка, — застрекотала вдруг Анна Васильевна хрипловатым голоском старенькой девочки, — уходи к себе домой подобру-поздорову. А досок наших мы тебе не дадим, так и знай, сам покупай! — тут Анна Васильевна топнула ножкой и махнула на него рукой.
— Погодите, каких досок? — ошалело протянул Василий Петрович.
Ему вдруг показалось, что он стоит совсем голый и полностью прозрачный, так что обе старухи видят его насквозь.
— Кто вам про доски сказал, ведьмы? — едва ли не провыл он.
— А нечего на чужое зариться, гляди, как бы свое не потерять! — звонко пропела ему Анфиса Сергеевна.
Тут с Василием Петровичем случилась странная штука: его глаза повернулись на какой-то чудной манер и заглянули внутрь его головы. Там он увидел свою, широко развешенную милицейскую шинель с подполковничьими погонами, на которой неведомо кто написал белой краской всего два слова: «иди домой» и поставил в конце жирный восклицательный знак. Это предложение его заинтересовало, он перечитал его дважды и вынужден был согласился.
— А пойду-ка я домой, — сказал он не своим, словно из другого мира звучащим голосом, — у Фроси, наверное, утюг еще не остыл, надо бы шинель погладить…
Шинель ему, однако, погладить не пришлось, поскольку, сразу по возвращении на свой участок, он слег, и целые сутки сильно хворал, жалуясь на боль в груди. В конце следующего дня ему стало лучше, и он попросил принести графин клюквенного морса. Утолив жажду, позвал к себе Муслима.
— Одурманили меня ведьмы деревенские, — посетовал он бригадиру, — опрыскали чем-то, не иначе наркотой. С ними я разберусь позже, но с досками надо решать сейчас.
— Уже решено, — лукаво сверкнул вороньим глазом Муслим, — завтра Лорик Дорецкий привезет, я ему от вашего имени звонил, нагнал жути. Так что ждем.
— От моего имени, не спросив? — Василий Петрович зло прищурился. — Никогда больше так не делай, — он нервно ткнул пальцем в продубленную ветрами Кызылкума грудь бригадира, — накажу!
* * *
Безбожие поглощает государства и государей,
веру, право и нравы.
Суворов А. В.
Баню Василий Петрович достраивал под заунывную песнь, которую невидимый хор изо дня в день распевал у него в голове. И на работе и дома — все было хорошо. Да не все! Что-то неприятное, чужое мучило его и терзало. Иногда ветер доносил до него явственный запах ладана, и тогда ему вовсе становилось тошно. Горло словно подпирало изнутри чем-то колюче-шершавым, так что дышать становилось трудно, лоб покрывался испариной. «Не иначе мерзкие старухи нашептали, — с ужасом думал он, — а ну как до смерти?»
Между тем, первый банный парок, что называется, шибанул в глаза. Юрка сын юлой вился под веником, визжа от восторга, прокурорские, распаренные до изнеможения и напоенные до потери приличия пивом, оставили воз комплиментов. А на сердце было все также тоскливо: что-то тянуло его снизу, от пяток, за тугие постромки, не оставляя и минутки для покоя. Особенно щемило сердце, когда слышал он доносящиеся из деревни стуки и грохоты продолжающейся стройки. «Хоть бы какое землетрясение или цунами, чтобы все у них на куски разнесло! — мечтал он и представлял этакое буйство стихии, сметающее все с лица земли. Почему-то при этом он и мысли не допускал, что в подобном катаклизме и его владения обратятся в прах. Впрочем, в голове его в ту пору вскипали такие водовороты, что о вдумчивости рассуждений говорить не приходилось. Благо, установившийся на службе штиль не требовал особенных мозговых усилий.
В один из сентябрьских субботних вечеров, расслабившись в мягком кресле на веранде, он пытался забыться за чтением статьи о московских коррупционерах.
— Вот ведь, сволочи, гребут. И как? Легко и грациозно! — с восхищением в голосе сказал он подавшей ему чай жене. — Мешками, миллионами долларов! Вот это, понимаю, размах! Хозяева жизни!
— О чем это ты? — спросила Ангелина Ивановна, разрезая яблочный пирог.
— Тут с хлеба на квас перебиваешься, а там…, — Василий Петрович, в запальчивости пролив на рубашку горячий чай, взялся дуть себе на грудь и хлопать ладонью. — Воры! — восклицал он. — Все себе? Себе? А другим?
— Воруют? — Ангелина Ивановна с философским спокойствием откусила малюсенький кусочек пирога, грациозно пригубила чай из синенькой фарфоровой чашечки и деликатно поинтересовалась: — А когда же у нас не воровали?
— Да не в том дело, что воруют, — Василий Петрович оставил в покое рубаху и отправил в рот основательный кусок пирога, — не в самом… факте… дело… — продолжал он, энергично работая челюстями, — дело в количестве. Скоро ведь все украдут, что другим-то останется?
— А другие пусть честно живут. Можно, как мы, например, и на зарплату построить и дом, и баню, и даже беседку, — Ангелина Ивановна указала на остатки пирога, — сытный стол, наконец…
— Ан нет, поделом вам! — воскликнул вдруг Василий Петрович и с силой ткнул пальцами в столешницу. — Всем ворам дали срока, в совокупности двадцать четыре года! Вот это я понимаю! Учитесь там за колючкой культуре!
— Кстати о культуре, — Ангелина Ивановна аккуратно промокнула губы салфеткой, — У Юрика нашего в школе предлагают предмет экспериментальный ввести, «Основы православной культуры» называется, мнение родителей спрашивают. Мы что скажем?
— Культура — это нормально, — недорасслышав, махнул рукой Василий Петрович, не отрывая глаз от газеты, — пусть и наш балбес культуре поучится, но без фанатизма, нам мужик нужен, а не Макаренко.
— Значит, соглашаемся, — Ангелина Ивановна удовлетворенно кивнула, — я тоже так подумала: не убей, не укради, не прелюбодействуй — это каждому хорошо бы усвоить, а то столько в мире гадости расплодилось, ступить некуда.
— Что? Какое такое «не прелюбодействуй»? — Василий Петрович поднимался из-за стола, словно встающий на дыбы конь — грозно и неотвратимо. — Какое «не убий»? Поповское что ли?
— Почему поповское? — сникла Ангелина Ивановна. — Это просто культура, развитие представлений о том, что есть добро и зло, хорошее и плохое.