Всего лишь пепел
Шрифт:
— Ну ты сказанул, сам-то понял, что? — Василий Петрович никак не мог сообразить, как себя вести: и сердиться не хотелось, но и соглашаться нельзя.
— Не пойму я тебя, мы же с тобой менты, — он протянул к собеседнику открытую ладонь, словно искал рукопожатия, — причем тут церковь, вера? Вот мы с тобой воевали, одну и ту же страну защищали, а они? Для чего они вообще нужны?
— Да нет, — резко оборвал его Увин, — как видно разные мы с тобой страны защищали, да и живем в разных странах. Я — в той, которая немцев на льду чудского озера победила под руководством святого князя Александра, татар на Куликовом поле, опять же под водительством святого князя Димитрия; в той стране, которую прославлял родившийся в Вознесение Господне Пушкин. В стране Гоголя, Тютчева, Достоевского, которые, как драгоценный дар, подняли Россию над всем миром, выше всего мира. В стране Суворова, Нахимова, Жукова, наконец, — не знавших поражений. И воевал я за народ русский, который, по слову Некрасова, вынес достаточно и вынесет все, что Господь ниспошлет. А ты, страшно подумать, — за особняки на Рублевке? За право горстки нечестивцев грабить, разорять богатства русские? За свой особняк, наконец? Так?
— Да чтоб тебя! — Василий Петрович с силой хлопнул себя по бедру. — Откуда ты такой взялся? Откуда в тебе пафоса столько, будто на собрании выступаешь? И что же нам теперь, любоваться на предков своих? А самим и не жить? Пусть они герои, кто бы спорил? Но и мы не хуже, и мы имеем право! Нам на то и власть дана!
— Да пойми ты! — Увин воткнул в землю удочку и крепко сжал собеседника за плечо. — Нет у нас права так власть свою использовать. Это же надругательство над правдой, над законом. Ты пойми, сейчас под нашими жадными руками из страны, как из шарика воздушного, последние капли доброты, чистоты, правды, уважения улетучиваются. Год-другой — и не останется ничего. Не поднимемся больше вверх! А что внизу? Жадность, жестокость друг к другу, лишь одна всепоглощающая жажда наживы, денег, удовольствий. Ведь наши дети, без воздуха выросшие, одной грязью будут наполнены. Есть ли что страшнее?
— Ну что ты пугаешь, дуреха? — Василий Петрович усмехнулся, он вдруг подумал, что Увин, скорее всего, перенес сильную контузию и взглянул на него с сожалением: — Нет, это ты пойми, кому от денег плохо было? Вот когда их мало — тогда плохо. Когда совсем нет — еще хуже. Да и вообще, даже если все идет под откос, церковь-то тут каким боком?
— Пойми, — Увин, в подтверждение предположений Василия Петровича, как-то слишком болезненно сморщил лицо, — только у Церкви есть знание, как бороться с одолевающим мир злом, и сила есть, чтоб зло это победить. Только в церкви открыта дорога вверх, небо из церкви видно. Без нее мы забудем, что люди. Что по образу Божию сотворены…
— Ну почему ж забудем? — Василий Петрович опять снисходительно ухмыльнулся и посмотрел на быстро плывущее мимо облако, показавшееся ему похожим на спешащий по вызову автобус с омоновцами. — Я так всегда помню: человек — это звучит гордо. А раз звучит, так и выглядеть все должно соответствующе, как мой дом, например, то есть добротно, чтобы не стыдно было. Кстати, а что это у вас там звучит? Бом-бом! По какому поводу?
— Сегодня большой православный праздник, — ответил Увин и как-то по чужому, отрешенно посмотрел в сторону, мимо Василия Петровича, — Покров Пресвятой Богородицы. Скоро во всех храмах Руси службы начнутся. Это я по слабости душевной решил до литургии успеть удочку закинуть. Грех мой, прости меня, Господи.
— Какой грех? — не понял Василий Петрович, он уже не сердился на контуженого коллегу. — Ты лечись, тезка, а с «опиумом для народа», ты уж извини, буду бороться. Так воспитан.
— Жалко вас, — Увин собрал рыболовные снасти и повернулся, готовясь уходить, — Не избежите наказания. Ведь всякому вору воровское и будет. Кошмары-то не мучают ночами?
— Мне сны вообще не снятся, а ты главное лечиться не забывай, тезка, — Василий Петрович помахал ему на прощание рукой, — а от тюрьмы и сумы никто не застрахован. Вы, кстати, тоже.
— Конечно, — легко согласился Увин, — да только если Бог не выдаст, свинья не съест. И покров Пресвятой Богородицы над нами. Прощай.
— И тебе того же! — бросил вслед уходящему тезке Василий Петрович. — Земля пухом!
Он решил никуда более не ходить и возвращаться домой. А Василий Петрович Увин, поднимаясь по тропинке к храму, постепенно таял в туманной дымке, и словно, теряя вес, отрывался от земли. Пузынёв некоторое время смотрел ему вслед.
— Да ну вас, — он сплюнул, резко развернулся и быстро зашагал в сторону своего участка.
* * *
Хоть убей, следа не видно;
Сбились мы. Что делать нам!
В поле бес нас водит, видно,
Да кружит по сторонам.
Пушкин А.С.
К концу октября озеро потемнело, словно насупилось. Быть может, нет-нет, прорывающееся в последнее время дыхание зимы пугало его? Или отсутствие улетевших птиц? Иль что-то иное, совсем непонятное и чужое?
Впрочем, Василия Петровича это ничуть не волновало. Он, обдумав слова районного чиновника о том, что с властью надо дружить, решил подвести под это дело соответствующую платформу.
Специалисты из городского отдела культуры подсказали, что приближается ставший очень модным в последние годы праздник. Название его было непривычным, — не то что «День милиции» или «Первое Мая», — какой-то «Хэллоуин». Не поймешь, то ли ругательство, то ли насмешка? «Ну и пусть будет Хэллоуин, — решил Василий Петрович, рассматривая врученный ему культработниками сценарий, — и время муторное, и праздники ему под стать».
Из города прибыл Муслим со своей бригадой, чтобы реализовать материальную часть сценария на местности. Стройматериалы и инвентарь пришлось опять покупать Лорику Дорецкому. Василий Петрович не преминул бы привлечь и гения архитектуры Избитнева, но тот поправлял здоровье на Хиловских грязях. Обошлись без него.
Василий Петрович старался руководить лично.
— Что там твои охломоны халтурят, — ругался он на Муслима, — пусть сцену делают шире. А гирлянды из лампочек кто так вешает? Не на детский утренник гостей ждем. Выше поднимайте!
— Все будет нормально, хозяин, — бригадир носился по участку, словно крыльями размахивая руками. Он и кричал как птица — большая черная птица из леса. Хотя откуда в Кызылкуме лес?
Приехал сын Юрик. Оказывается, добирался на автобусе. Василий Петрович вспылил:
— Ты чего, не мог позвонить, я бы машину дал? Ты ведь ни какой-нибудь там майорский сын.
— Да ладно, — Юра махнул рукой, — мама просила сказать, что плохо себя чувствует и на твой праздник не приедет.
Василий Петрович нахмурился. Что-то у них с женой разладилось в последнее время. Ангелина Ивановна отказывалась возвращаться в дом на озере, ссылаясь то на свои болезни, то на недомогание сына, то на плохую погоду. Пришлось даже за ненадобностью уволить домработницу Фросю. Он понимал, все «обстоятельства» жены — это просто отговорки, но применять власть главы семейства не торопился, подспудно понимая, что тут у него и так не обошлось без перегибов. И все-таки, приятного в таком семейном полураспаде было мало.
— А ты сам-то приедешь? — спросил он сына.
— А можно? — тот с плохо скрываемой радостью заглянул ему в глаза.
Василий Петрович, удерживая взгляд сына, долго на него смотрел. Нет, не случайно многие говорили, что они на одно лицо. Сын действительно был его копией: и серо-голубые глаза, и нос с легкой горбинкой, и тяжелый, словно рубленый топором подбородок — все одно к одному. И по росту сын почти догнал отца. Разве что в комплекции раза в полтора уступал. Но какие его годы? «Вот она, родная кровь! Ему после меня всем владеть!», — подумал Василий Петрович и почувствовал, как набухает в уголке глаза слеза. Чтобы не выдать себя, притянул Юрку к груди: