Чтение онлайн

Орджоникидзе встал, подошел к директору завода, сидевшему под картой Советского Союза. Положил руку на плечо:

— Товарищ Сушков! Ты молодой директор, как же терпишь? Что собираешься делать с саботажниками? Ты же большевик. В Красной профессуре учился... Кто мешает стахановцам, кто стоит на нашем пути — сметем. Сметем беспощадно!..

Долго не ложился он в этот вечер. Все рассказывал, рассказывал жене, брату и дочери:

— Стаханов самый старший из них. Ему, как он говорит, «уже» тридцать. Кривоносу двадцать пять. Дуся Виноградова девчонка...

Стаханов из-под Орла. С двенадцати лет осиротел, стал кормильцем для матери и троих меньших. Поступил на мельницу. Днем мешки таскал, ночью коней хозяйских стерег. В деревне шахтой пугали: каторга, убьешь силу, пропадешь. Знали, что говорят: и отец и дед надорвались на шахте. Все же Алеша уехал в Донбасс: «Заработаю деньжат, чтобы лошадь купить,— возвернусь...»

Но не возвернулся. Сперва отгребщиком стал. Потом коногоном. Потом присох к шахте — понравилось. Выучился грамоте, курсы окончил. Поставил перед собой цель: во что бы то ни стало овладеть мастерством забойщика — хорошо работать отбойным молотком. Не видывал, говорит, еще такой силищи в руках человека, интересно, самому испробовать охота. Присмотрелся, как другие работали. Решил: «И я совладаю». Углядел неполадки в организации добычи — нет, так негоже, так не пойдет. Жена поддержала, как ты меня, Зиночка, поддерживаешь. Товарищи поддержали. Парторг поддержал...

«Вижу, это Стаханов говорит, дела идут в гору, рублю без устали, крепильщики поспевают. Отопью немного воды из фляжки — и снова за работу. Глыбы с грохотом летят вниз. Шум в забое от падающего угля и визга молотка, так что и слов наших не разобрать. Все окутано черной пылью — боевой фронт под землей, где я должен победить. Стало мне необыкновенно весело. Захотелось песни петь. Вот он я, рядовой шахтер, до большой мысли дошел. Рублю и рублю...»

Спрашиваю его: «Алексей Григорьевич, что нужно сделать, чтобы Донбасс в целом удвоил добычу?» Объясняет обстоятельно, толково, со знанием дела. Хоть сейчас поставь во главе Донбасса. И вину ни на кого не сваливает — на себя берет всю вину за то, что пока такого удвоения нет. Не то что некоторые горе-руководители. Знай выкручиваются, оправдываются, «объективные» причины выискивают. Кто хочет — ищет пути, кто не хочет — причины...

Кривонос,— рассказывал Серго,— всего третий год работает машинистом на паровозе. Говорит: «Пословица «тише едешь, дальше будешь» — не наша, реакционная. А наша вот какая: «По всем правилам едешь — дальше будешь». Ругали его, оскорбляли недоверием: выскочка, ухарь, хочешь быть спортсменом — и сам разобьешься, и машину угробишь, и пути. Начальство его наказывало за лихачество...

А он знай совершенствовал машину. Котел форсировал, проще сказать, сделал так, чтобы пару побольше давал.

Умение нужно и знание. Культура нужна. Все это, кажется, есть у Петра Федоровича. Окончил школу ФЗУ. Послужил в Красной Армии. Поучился в помощниках у замечательного механика, который тридцать лет водил поезда. И все тридцать лет без аварий. Ездил, по словам ученика, хорошо, смело и, главное, никогда не суетился, не ругался, не нервничал, как другие. Ни себя, ни кого не дергал.

Думаю, Папулия,— обратился к брату,— Кривонос в свои двадцать пять похож на учителя и такой же, если не более, классный мастер. Многие в помощники к нему рвутся: спокоен, ровен, выдержан и — не боюсь утверждать! — мудр. Я бы с удовольствием с ним поездил. Паровоз! Огнедышащее чудо! Люблю! Слушал Кривоноса — и так захотелось, так потянуло!

Послушали бы, как про свою работу говорит! Топка паровоза, в описании Кривоноса, целая поэма. «Чувствую,— говорит,— как вся машина набухает силой. Помощник должен кидать уголь, как хорошая хозяйка масло на сковородку кладет. Аккуратно, бережно. Легче, конечно, сразу набухать — и сиди, макароны продувай. Но тогда доброго пару не жди. Уголь набрасываем враструску, стелем ровно по всей площади топки.

Следим — ни-ни, чтобы продушники образовались. Светлые пятна такие на горящем слое. Как заметил — так разом кидай туда. Иначе в прогарины воздух свистанет так, что топку остудишь. Топим, конечно, вприхлопку: бросишь лопату — скорей закрывай шуровку, чтобы опять же не студить. Гляди да поглядывай. Упустишь момент — не то, что не взлетишь соколом на подъем, три часа будешь под ним мокрой курицей бултыхаться...»

Когда чествовали его в Славянске, девушки забросали Петю-машиниста цветами. Старые механики во главе с учителем внесли Кривоноса на клубную сцену. Усадили в президиум отца с матерью, жену...

Бусыгин — земляк Максима Горького,— продолжал Серго рассказывать близким.— Так же вкусно окает: «В Кoстрoме на той стoрoне дрoва градoм побилo». В двадцать восемь лет почтенный отец семейства: жена, сын-школьник, как ты, доченька, и еще сын-ползунок. Да племянника растит, воспитывает.

Повышенное чувство ответственности за судьбу других, за жизнь. Рабочий вождь.

Бригада была расхлябанной: «Что нам, больше других надо? Пущай начальство думает, оно газеты читает!» А Бусыгин: «Нет, шалишь! Я,— говорит,— по себе знаю, коли работа не мила, работается хуже. Давайте выберем кому что по сердцу». Расставил людей, чтобы каждому подходящая работа. Одному — под смекалку. Другому — под ловкость. Третьему — под силу. Ну, а вольному — воля, никто не держит... Все убедились: и делу и им самим польза.

Живешь, живешь, Зиночка, удивляешься и никак надивиться не можешь. Что за люди! Золото! И какая самоотверженная скромность! Дарит изо дня в день стране миллионы — и радуется, как ребенок, малюсенькой премии: отродясь такой колбасы не едал, такой крупчатки не видывал, таких яблок не пробовал...

Бусыгин пришел на строительство автозавода из деревни. Денег не было ни копейки. Шли с приятелем пешком от деревни до пристани. Хотели там на пароход сесть, да опоздали: ушел последний пароход без них, река уже льдом покрывалась. Пришлось и дальше пешком по бережку — двести километров. Кое-как добрались. Стал Бусыгин плотником на стройке. Потом, когда завод пустили, смазчиком в кузнице. Тут и научился ковать. Никто его не учил — сам научился в свободное время.

Сядут рабочие перекурить — Бусыгин тут как тут: «Дозвольте за вас попробовать». — «Валяй, пробуй...» Пока они сидят, он и валяет на паровом молоте. Мастер увидел, поставил подручным.

Как-то раз: «А-ну, Шурка, подмени Силыча. А то у него после получки вертикаль с горизонталью не пересекаются». Шурка — это Бусыгина так величали — присмотрелся, прикинул... Даже мастер удивился, покачал головой: сколько над этой ступицей бились — беда! И мyка. А Шурка ее с ходу обмозговал, одолел...

Запомнились мне, Зиночка, чуть не до слез, слова Александра Харитоновича Бусыгина: «Замечательно, что при хорошей работе меньше устаешь, чем при плохой. Чем ровнее да спористее идет работа, тем крепче да здоровее себя чувствуешь. С песнями будем работать! Как начали мы по-новому работать, так вся жизнь иначе пошла. Гляжу на свою прошлую жизнь и не верю до сих пор, что все это на деле, а не в сказке...»

И еще его же слова, когда попал первый раз в Москву, то сперва даже растерялся. В театрах побывал, и в Зоологическом саду, и на метро ездил. Ходил я по улицам,— говорит,— любовался на нашу Москву, а сам думаю: «Неужели это ты, Бусыгин, что в ветлужских лесах родился, что всю жизнь в деревне с хлеба на квас перебивался? Неужто это ты сам и есть Бусыгин — сидишь в Большом театре, начинаешь книжки читать?» Я ведь малограмотный. Книжек никогда не читал и только недавно, месяца два тому назад, первую книжку прочел — сказки Пушкина. Очень они мне понравились. Только правду сказать, трудно мне дается чтение. А учиться очень хочется. Ни о чем я так много не мечтаю, как об учении. Очень мне хочется дальше пойти. Хочется быть не только кузнецом, но и знать, как молот построен, и самому научиться молоты строить. И знаю я: буду учиться, еще лучше буду работать».