Чтение онлайн

На испытаниях опытного образца нового танка, над которым работали конструкторы Кошкин, Кучеренко, Морозов, Серго с настороженным интересом сжимал рычаги управления.

Танк шел и шел. С ходу, с лету раздавили, размолотили проволочные заграждения, одолели овраг с незамерзающим ручьем, бетонные надолбы, рельсобалочные «ежи», развалили кирпичную стену, затоптали-перемахнули окопы «противника».

На высотке, в молодом сосняке, Кошкин скомандовал остановить машину, изготовиться к стрельбе. Сочувственно посоветовал:

— Вы, товарищ Серго, рот открывайте на всякий случай.

Будто прокатный стан над головой грохнул и откатился — ушам больно. Спасибо, шлем на голове с наушниками.

От четырех орудийных выстрелов танк наполнился едким, колющим глаза дымом. Кошкин, щадя наркомовы ноздри и легкие, приоткрыл люк.

— Закрой немедленно! — сквозь кашель потребовал Серго.— Пусть все будет, как в боевой обстановке.

И только расстреляв «вражескую» батарею, двинулись дальше.

— Орудие на корму! — командует Кошкин.

В вихревом гуде Серго различает зубчато скребущее завывание над затылком. Понимает: башня отворачивается. Впереди — бурелом. Из бурелома высится выстоявшая ураган сосна. Рука сама подбирает рычаг левого фрикциона. Ноге «хочется» притормозить.

— Куд-да?! — яростно клокочет в наушниках голос Кошкина.— Прямо! Вперед! А форсаж дядя будет включать?

Серго толкает рычажок до упора.

Машина кланяется земле так, что в смотровой панораме исчезает горизонт. Снег, снег, только снег в поле зрения. Но, поддав под спину, танк выравнивается. Словно на волне взмывает, приседая кормой. У-ух! Снег бежит навстречу быстрее, еще быстрее.

И сосна с ним.

Жестко. Тряско. Но кажется, и ты летишь. Рев двигателя переходит в басовитый свист, в сплошной секуще пронзительный выхлоп.

«Вперед! Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном щита!.. Как жаль, что эта бешеная «скачка» вот-вот закончится!»

Снег, снег. Синяя бесконечность неба.

— Не замерзли, товарищ Серго?

— Что ты, дорогой?! Никогда еще не было мне так тепло...

Жить оставалось меньше суток. Истекал рядовой рабочий день. Начался он после одиннадцати утра, зато и не кончался еще до полуночи. Кроме деловых приемов и совещаний, одних бумаг сколько!..

«Примите экстренные меры к выпуску запасных частей для паровозов».

«Рад вашему успеху. Привет».

«Перед работниками Коломенского завода имени Куйбышева стоит важнейшая задача построить в этом году дизелей 188 тыс. л. с. безукоризненного качества и тем самым усилить обороноспособность нашей страны».

Когда совещание работников химической промышленности закончилось и все сотрудники разошлись, Серго расстегнул крючок и верхнюю пуговицу кителя, тяжело откинулся на спинку кресла. Он был слегка бледен. Трудно сказать, что у него не болело по утрам, когда он просыпался. Но врачи говорили, что в последнее время ему лучше. И раз врачи говорят... Ну, а если серьезно, то чувствовал он себя в самом деле получше. Однако ощущение близкой смерти словно сгустилось...

«Не может быть! — думал он, успокаивая себя, обводя новым, неожиданно завистливым взглядом свой рабочий кабинет.— Я не могу, не хочу! Я люблю жизнь! Эти часы на моем столе, прошедшие, прожившие со мной столько дней, столько лет! И этот бюст Карла Маркса рядом! И этот неохватный стол для приглашенных... И стулья с клеенчатыми подушками вдоль стены. И книги в шкафу. И карту страны. И карту Европы. И страну! И Европу!..»

Он думал все это и не мог избавиться от гнетущего чувства приближения беды. Как будто с нетерпением ожидал то страшное, извечно неведомое, всегда казавшееся далеким, но вдруг придвинувшееся, ставшее близким и, по удивлявшей, странной легкости, которое он почему-то испытывал вместе со страхом, почти понятным, чуть ли не осязаемым.

Не раз он уже пережил чувство беды. Но то, что он переживал и как переживал сейчас, было впервые. Внушительно грузный, он легко оторвался от кресла. Подошел к окну, словно в припадке ужаса перед неведомым, ему не хватило воздуха, и он спешил надышаться. Ни единого прохожего в проулке, куда обращены оба окна кабинета. Как всегда, молчалива и упрекающе строга старинная церковь, залитая светом слева, с площади Ногина. Косицы поземки, студеная пронизывающая ночь. Ветер безошибочно находит неплотности громадных оконных рам, шелестит отклеившейся полоской бумаги. Там, за широкими стеклами страна и земля, народ и народы...

«Люди, что там ни толкуйте, а всех вас мне хотелось видеть счастливыми. Да, грешен, я любил вас. А это не такое простое дело...»

Почему, однако, он думал о себе в прошедшем времени?

«Стоп! Что за наваждение?..»

Вернулся к обширному и удобному рабочему столу. Самолетные часы на нем показывали уже не семнадцатое, а восемнадцатое февраля тысяча девятьсот тридцать седьмого года.

Перевернул страницу календаря. Подвинул его на строго отведенное место. Сел. В пачке бумаг под рукой без труда отыскал сводку о выплавке металла за шестнадцатое. Да, можно — нужно!— залюбоваться этой сводкой. Прекрасно знал, что суточная выплавка стали опять выше пятидесяти тысяч тонн, но хотелось вновь и вновь увидеть эти заветные, выношенные и выстраданные пятьдесят.

«Как хорошо, как здорово! Изо дня в день по пятьдесят и больше... И как это еще мало для такой страны! Для того, чтобы превзойти Гитлера с его домнами и мартенами...»

Счастливая, совсем детская улыбка погасла — Серго снова погрузился в предстоявшие заботы. Как должно прожить завтрашний день, чтобы послезавтра было больше — еще больше! — металла?

Вошел непременный Семушкин. Серго поднял взгляд:

— Выгоняешь?

— Зинаида Гавриловна второй раз уже звонит.

— Сдаюсь. Только... Набросай, пожалуйста, телеграмму Гнедину. Пусть приедет и покажет свой новый краситель. Да! Вот еще: девятнадцатого на десять часов закажи, пожалуйста, пропуск профессору Гальперину — надо доспорить о проблемах Кемерово. И еще. Не вздыхай так, пожалуйста. Последнее: напиши в Киев, директору завода «Большевик». Безобразие, понимаешь! Невнимание, неуважение к ветерану. Пусть помогут старому кадровому рабочему Гончарову и доложат мне, что сделали.

Уже в дверях кабинета задержался: не забыть бы!.. Вернулся к столу. Под стеклом на нем мельком заметил листок со словами Феликса Дзержинского, которые записал для себя и держал перед глазами: «Я не умею наполовину ненавидеть или наполовину любить. Я не умею отдать лишь половину души. Я могу отдать всю душу или не дам ничего». Пододвинул блокнот, размашисто, но четко набросал на следующий рабочий день:

«Газовые месторождения в Дагестане.

Йод и бром Берекеевский.

Проект приказа».

Искусный шофер мягко тронул с места — и сразу тяжелый правительственный «паккард» понесся, точно взмыл над заснеженной площадью Ногина. Заспешили навстречу трамвайные мачты, рельсы... Намёты, сугробы под фонарями. Угомонившиеся, уснувшие дома. Улица Разина. Поворот. Скользкая брусчатка подъема от Москворецкого моста мимо храма Василия Блаженного...

Когда пересекали Красную площадь, Серго попросил шофера:

— Останови, пожалуйста.

Вопреки строжайшим правилам, к изумлению и неудовольствию сопровождавшей на второй машине охраны, он выпрыгнул из кабины. Придерживая полы шинели на вьюжном ветре, подошел к мавзолею. Остановился перед часовыми. Поднял взгляд к мраморным буквам: