Чтение онлайн

То есть «встречаться», наверное, не совсем подходящее слово, потому что через две недели они поженились. Свадьба состоялась в городской ратуше, очень скромная. «Мы хотели пригласить только лучших людей. Даже не знаю, какие недостатки мы обнаружили в наших общих друзьях, — вспоминала она, — но никто из них не оказался достаточно хорош, чтобы присутствовать на нашей свадьбе». Таже проблема возникла и со свадебным платьем: в итоге оно оказалось черным и без рукавов, потому что только к такому платью ни у жениха, ни у невесты не возникло претензий. «Теперь же я думаю: „Какое он вообще имел право высказывать свое мнение о моих нарядах?“ Мы были слишком привязаны друг к другу. А это не очень хорошо».

Брак распался спустя пару лет. Как было принято в те времена у супругов-объективистов, Нэш отправился в Нью-Йорк, чтобы посоветоваться с Натаниэлем и Барбарой Бранден, а возможно, и с кем-то еще из авторитетных лиц. Он хотел обсудить с ними перспективу развода. «Мне потом рассказывали, что он вроде как попросил у них разрешения, — пояснила Айрис. — Он позвонил мне из Нью-Йорка и спросил, если я правильно помню, так: „Мы еще влюблены друг в друга?“». Айрис ответила отрицательно, и все было кончено. Это случилось в 1964 или 1965 году. «В среде объективистов тогда царила полная сумятица, — заметила она. — Многие были готовы жениться или выйти замуж за первого встречного объективиста».

К этому моменту я уже начал понимать, почему многое из того, что Айрис рассказала для «Ста голосов», вырезали. И чем больше анекдотов из жизни приближенных Рэнд она рассказывала, тем больше я понимал цензоров.

Пока Айрис с Нэшем были женаты, они часто приезжали в Нью-Йорк. Во время первой своей поездки на восток они навестили одну знакомую Нэша — писательницу, которая прежде входила в кружок особо приближенных к Айн Рэнд. Случилось это накануне праздничной вечеринки, где Айрис должны были познакомить с Рэнд. Писательница сказала: «Я знаю, что завтра вечером вы встречаетесь с Рэнд. Поэтому я должна кое-что показать вам». Она пригласила гостью к себе в спальню и показала ей письмо из Института Натаниэля Брандена. Айрис не могла вспомнить, кем именно было подписано письмо, и лишь смутно помнила, о чем в нем говорилось. «Она что-то сделала неправильно. Я прочитала письмо дважды, но так и не поняла, что именно, — рассказывала Айрис. — Эта женщина сделала что-то такое, за что ее осудили, — не важно, что именно. Ей разрешалось и дальше посещать лекции, но запрещалось разговаривать с людьми из ближнего круга». Так Айрис впервые столкнулась с объективистским обычаем, существовавшим при жизни Рэнд и даже более популярным в наши дни, — с объективистской анафемой.

Айрис вспоминала, что была потрясена до глубины души. Ее новую знакомую просто списали со счетов. «Теоретически, — лаконично пояснила Айрис, — яне должна была находиться в ее доме и разговаривать с нею, потому что она была отлучена от объективизма». Хозяйка показала Айрис это письмо лишь для того, чтобы гостья решила, готова ли она и дальше пользоваться ее гостеприимством: ведь «официальный объективист, зная о таком письме и понимая, что хозяйка исключена из круга приближенных, не захотел бы иметь с ней никаких дел».

В то время совершилось множество изгнаний, много «судов». Айрис сказала: «Не знаю точно, как часто они происходили: раз в месяц, в неделю, три раза в неделю? Многих исключали, и исключенных все боялись».

Однако, прочитав то письмо, Айрис «только плечами пожала». Обычай «отлучения» показался ей странным, но никак не повлиял на ее мнение о Рэнд.

Странности продолжились и спустя несколько дней, уже непосредственно при знакомстве Айрис с Рэнд. Девушке пришлось испытать настоящее потрясение, и весьма неприятного свойства. Представляя свою молодую жену, Нэш сообщил Рэнд, что она участвовала в создании дизайна для рекламы Института Натаниэля Брандена. Рэнд спросила: «Скажите, вам нравится работать в рекламе?» Айрис обрадовалась, что ей «выпал шанс рассказать Рэнд о том, чего та не знает». И она стала рассказывать, как создается дизайн для рекламы. «Я произнесла примерно следующее: „Вы представляете себе, о чем людям важнее всего узнать, и изображаете это на переднем плане“».

Тут Айрис заметила, что глаза у Рэнд широко распахнулись от гнева. Бедняжка не понимала, чем рассердила ее. Подошел Эд Нэш, извинился и отвел Айрис в сторонку. «Хоть убей, не пойму, что я такого сказала», — призналась она мужу. И Эд объяснил: «Ты сказала „изображаете“». «Я говорила так, будто учила ее делать рекламу. А надо было говорить безлично — „изображается“». Айн Рэнд не терпела, когда ей указывали, что делать, даже если это была просто фигура речи.

Айрис расценила ее реакцию, как проявление некоторой эксцентричности: ведь ни она сама, ни ее родители не повели бы себя подобным образом. «Я понадеялась, что общение с таким человеком расширит мои горизонты. Потом стало ясно, что не расширит», — призналась мне Айрис.

Спустя несколько месяцев она оказалась на собрании, на квартире у Рэнд. Там были и Бранден с Нэшем. Муж Рэнд, Фрэнк О’Коннор, тоже присутствовал, но сидел в сторонке. Обсуждались лекции, которые Нэш предлагал прочесть Рэнд, в том числе в конференц-центре «McCormick place» в Чикаго. Шел «нескончаемый разговор» о том, как лучше добраться до Чикаго: самолетом (Рэнд ненавидела самолеты) или поездом. И «если они [36] все-таки полетят, то одним рейсом или разными: ведь что станет с объективизмом, если самолет рухнет, и оба лидера погибнут?»

Айрис вмешалась в разговор, поскольку прочла недавно статью о том, что ездить по городу в автомобиле намного опаснее, чем летать самолетом. Не стоило этого делать. Рэнд не любила самолеты — и точка. Выступление Айрис было совершенно неуместным. «Эд Нэш и Натаниэль хором крикнули: „Айрис!“, — что означало „заткнись“, а Рэнд продолжала рассуждать, будто я не сказала ни слова. Моя мать в подобных ситуациях обычно говорила: „Послушай, Айрис, просто сообщи нам факт. Мы не сможем притвориться, будто не слышали“». Но для Рэнд во главе угла стоял вовсе не факт, даже когда обсуждались более важные вопросы, чем поездка в Чикаго. Однако этот случай врезался в память Айрис как пример того, насколько поведение Рэнд отличалось от принятого в ее семье, среди объективистов дообъективистской эпохи, для которых объективный факт был превыше всего, — даже если, сославшись на него, юная дочь отказывалась звонить обеспокоенной матери в половине одиннадцатого. «Рэнд хотелось уйти от реальности, разрушить ее», — пояснила Айрис. Но она не стала заострять внимание на этом инциденте. Не в ее правилах было критиковать людей за несоблюдение принципов объективизма, даже если эти люди называли себя объективистами и даже если речь шла о самой Айн Рэнд. «Просто я понимала, какие они на самом деле. А дальше — решала, хочу я дальше с ними общаться или нет». Даже если речь шла о Рэнд… но с нею Айрис общения не прервала.

В середине 1960-х годов, после расставания с Нэшем, Айрис переехала в Нью-Йорк. Ее встретили приветливо, развод с Нэшем никак не повлиял на ее положение в кружке Рэнд. Она продолжила заниматься рекламой Института Натаниэля Брандена и делать обложки для бюллетеня Рэнд. На нее произвел большое впечатление отказ Рэнд пользоваться ее услугами даром: заказчица заявила, что за работу всегда нужно платить. Айрис познакомилась со многими знаменитостями из среды объективистов, в том числе с Пейкоффом. Он запомнился ей «странным мальчиком, который постоянно болтался поблизости». Еще она познакомилась с Гринспеном. Они сидели рядом на одном званом обеде, и у них завязалась непринужденная беседа о том, как приятно слушать музыку в самолете. В те далекие времена в сообществе объективистов светская жизнь била ключом: они совместно отмечали дни рождения, праздники, у них даже была своя софтбольная команда. И центром этой активности была Рэнд, хотя это не бросалось в глаза: она ничуть не походила на хлопотливую еврейскую мамашу, сравнить с которой ее мог бы разве что Бранден (хотя их отношения были несколько иными, чем у матери и сына).

Айрис часто встречалась с Рэнд, и каждый раз какая-нибудь мелочь производила на нее большое впечатление. Так, однажды она пила кофе с пирожными в гостях у Рэнд. Этот случай она помнила во всех подробностях даже спустя полвека — даже марку кофе: «Chock Full O’Nuts». Кофе очень понравился Айрис, и она захотела еще чашечку. Рэнд, гостеприимная хозяйка, сказала, что сейчас принесет. Айрис тогда подумала: «Это же сама Айн Рэнд! А я заставляю ее идти на кухню за кофе и обратно!» Но Рэнд была только рада. Да, она была невероятно переменчива. Могла быть милой и великодушной — ив следующий миг становилась резкой и язвительной. Об отталкивающих чертах ее характера ни разу не упоминается ни в «Ста голосах», ни в прочих пропагандистских изданиях Института Айн Рэнд.

Как сказано в официально утвержденной биографии, Рэнд «никогда не злилась, а если злилась, на то имелись веские основания». Айрис же утверждала, что хотя Рэнд никогда не кричала, порой «от нее полыхало такой яростью, что народ спасался бегством из комнаты или лекционного зала». Еще она добавила: «На мой взгляд, никаких „веских оснований“ для подобных эмоций обычно не бывало». Скажем, студент задавал Рэнд вопрос о Канте, а та реагировала так, словно перед ней стоял сам Кант во плоти, явившийся, чтобы сорвать лекцию. «Это было ужасно». По свидетельству Айрис, в институте такое случалось регулярно.