Чтение онлайн

Когда Конгресс попытался закрыть лазейку с деривативами, спровоцировавшими скандал с компанией «Enron», Гринспен этому воспротивился. И, как обычно, его оппозиция одержала верх. «Широкое разглашение данных о ценах по внебиржевым сделкам на условиях заказчика никак не поспособствует процессу определения цены в целом», — заявил он вместе с еще несколькими членами кабинета Буша в письме к Конгрессу от 2002 года. [202] Несмотря на злоупотребления корпорации «Enron», Гринспен и остальные «не верили, что дела, затронувшего государственные интересы, достаточно для оправдания государственного вмешательства». Деривативы, ставшие побочным продуктом бума жилищного строительства, такие как обеспеченные залогом долговые обязательства, теперь регулировались только одним, самым лучшим регулирующим органом — «алчностью бизнесмена».

Мемуары Гринспена «Эпоха потрясений» были опубликованы в 2007 году, за год до того, как его репутация была уничтожена финансовым кризисом. В коротком отступлении о Рэнд Гринспен постарался отмежеваться от своей наставницы, подчеркивая, что был не согласен с нею по вопросу о подоходном налоге, который она вовсе хотела отменить. Но почти тут же, вроде бы противореча самому себе, он объявляет себя наравне с нею главным поборником объективизма: «Я всегда находил широкую философию конкуренции свободного рынка весьма привлекательной, нахожу ее таковой и сегодня».

И все. Ни единой попытки опровергнуть сказанное им в трех эссе из «Капитализма», хотя рэндианская антология все еще переиздавалась и стремительно раскупалась. Книга «Эпоха потрясений» дала своему автору чудесную возможность отречься от программы радикального капитализма, выдвинутой в ранних эссе. Он мог бы сделать это в мемуарах точно так же, как мог бы отмежеваться от этих эссе еще несколькими годами раньше, попросив изъять их из антологии или сделав публичное заявление о том, что эссе больше не отражают его взглядов. Но Гринспен этого не сделал. Вероятно, потому, что все еще верил в каждое слово из этих эссе.

Также он мог бы использовать свои мемуары, чтобы извиниться перед Бранденами: ведь в 1968 году, во время Разрыва, он подписал заявление, направленное против них. Но теперь-то ему было известно, что все сказанное тогда оказалось сплошной клеветой. Барбара Бранден упомянула, что встречалась с Гринспеном в 1980-х годах, когда собирала материалы для своей книги, и рассказала ему, как все было на самом деле. «Он был просто потрясен, — сообщила она мне. — Он признался, что до него доходили слухи, [203] только он никогда им не верил». Он извинялся, сказала Барбара. «Он был очень мил». Для Барбары Бранден этого было достаточно. Когда я беседовал с нею, она не испытывала никаких горестных чувств по этому поводу. Однако если иметь в виду отношение Гринспена к давно усопшей наставнице, то весьма примечательно, что он не нашел нескольких фраз в своей книге, чтобы оправдаться и выразить сожаление по поводу своей подписи под тем заявлением.

Что касается эволюции его взглядов — точнее, отсутствия таковой, — то Барбара Бранден наблюдала Гринспена на вершине власти и говорит, что «знала уже давно: философия Рэнд оказывала на него влияние на протяжении многих лет». И сегодня, «без сомнений, это влияние в большой мере сохранилось».

Кто-то может сказать, что выводы сделаны слишком поспешно, даже может заподозрить нас в предвзятости. В конце концов, как же быть со знаменитым заявлением Гринспена в Конгрессе, которое он сделал в 2008 году, признаваясь, что в его мировоззрении имеются «изъяны»?

То было одно из самых значимых событий в истории финансового кризиса. 23 октября 2008 года Гринспену велели предстать перед Комитетом Палаты представителей по надзору и реформам правительства и его председателем Генри Ваксманом. Во время этой напряженной встречи с этим благожелательным до сих пор комитетом Палаты представителей Гринспен публично бичевал себя, напоминая свидетелей, дающих показания в пользу выставившей их стороны, которые представали перед комитетами Конгресса в эпоху Маккарти. Они умоляли и клянчили, обличали и предавали, отмалчивались и лгали, пытаясь откреститься от своих идеологических ошибок, забывая о всяком самоуважении, отрекаясь от своего прежнего, скомпрометированного образа мыслей — не потому, что изменили ему, а только из желания спасти свою карьеру.

Гринспен быстренько перенял их манеру. Он заявил Ваксману, что отыскал «изъян в той модели, которая, очевидно, функционирует неправильно, а она, скажем так, определяет устройство мира». Он сказал: «Те из нас, кто заботился о личных интересах кредитных институтов, чтобы защищать собственность акционеров, в том числе и я сам, потрясены до глубины души и не верят собственным глазам». [204]

Эта речь об «изъяне» вошла во все мировые сводки новостей. И была почти повсеместно истолкована как отречение от идеологии свободного рынка, и до сегодняшнего дня она является одной из вех финансового кризиса. Однако, внимательно просматривая публичные выступления Гринспена, я постепенно пришел к выводу, что картина покаяния выглядела не совсем так, как принято ее представлять. На ум мне пришло словосочетание «двойные стандарты». Да, Гринспен признал наличие «изъяна». Произнес это слово.

Его спросили, был ли он неправ, и он ответил: «Отчасти». Но он тут же отрекся от своих слов, не успев договорить. Поразительно, сколь мало внимания было уделено тому, как он отмалчивался и постоянно возвращался к своей личной вине, имеющей идеологическую основу.

Гринспен начал менять свои убеждения прямо перед комитетом Ваксмана. «Изъян» в его мировоззрении, сказал он позже в той части выступления перед Ваксманом, которая обычно замалчивается, вероятно, возник лишь на мгновение и не имеет особенного значения. «Не знаю, насколько он значим или долговечен», — сказал Гринспен. Он постоянно напирал на то, что «законы приняты Конгрессом, а не мной лично». Далее он заявил следующее: «Я голосовал фактически за все регулирующие законы, какие выдвигал Совет Федеральной резервной системы… Я понимал, что связан клятвой и обязан исполнять то, что обещал, а не то, чего хотелось бы мне».

В основном это — правда. Гринспен управлял ФРС на основе коллегиальных решений и никогда не голосовал на стороне меньшинства. Более того, он вообще не допускал до голосования разные гнусные и вредные предложения: например, именно так он поступил в 2000 году, когда член совета Эд Грэмлих попытался обуздать хищническое кредитование. При каждой удобной возможности Гринспен пользовался своим непререкаемым авторитетом в ФРС и влиянием на Конгресс в качестве экономического оракула, чтобы подавлять регулирование, если оно осмеливалось поднять голову. Рэнд одобрила бы его действия.

Непоколебимая верность Гринспена своей наставнице подтверждается еще одной ремаркой, которую он сделал, выступая перед комиссией Ваксмана. Отвечая на слова Ваксмана об ущербности его идеологии (суть и особенности которой не были изложены комиссии), Гринспен прочел конгрессменам небольшую лекцию о важности идеологии в современной жизни. Он сказал, что «идеология есть важнейший алгоритм, согласно которому люди взаимодействуют с реальностью. Идеология есть у каждого. Должна быть. Идеология необходима нам для существования». [205]

В отличие от рассуждений об «изъяне» эти слова вырвались у Гринспена спонтанно, он не готовил их заранее. И еще они были несколько туманны. Миллионы, может, даже миллиарды людей по всему миру ведут ничем не примечательную, иногда даже счастливую жизнь при всех мыслимых государственных устройствах, не имея строгой системы верований. Подозреваю, что подавляющее большинство из них слишком озабочено ежедневной борьбой за выживание.

Я понял, что слова Гринспена кажутся мне знакомыми. Я поглядел на книги, разложенные на моем письменном столе, и понял: точно, вот оно, предисловие Айн Рэнд к «Добродетели эгоизма». «Первый шаг, — пишет она, — утвердить право человека на нравственное существование, то есть признать, что ему необходим моральный кодекс, который бы направлял и наполнял его жизнь». [206] Через несколько страниц она ставит вопрос: «То, что действия человека должны направляться неким набором принципов, — это искусственная договоренность между людьми, существующая исключительно как часть традиции, или требование реальности? Относится ли этика к сфере прихотей — личных эмоций, общественных законов и мистических откровений, или к сфере разума?