Чтение онлайн

«Прежде всего, — начал он с нажимом, и его голос звучал сипло и решительно, — изъян системы, который я признал, заключался в том, что она не позволяет в полной мере осознать состояние и масштаб потенциальных рисков, которые до тех пор были еще не испытаны». Дав ложную трактовку своей октябрьской исповеди 2008 года, Гринспен продолжил переписывать историю, опровергая саму мысль о том, что когда-то был Маэстро. «Может быть, вам и казалось, будто мои идеи относительно регулирования имели какой-то вес и влияние на Конгресс. Но лично я так не считаю».

Время выступления Борн истекло, и больше никто не развил ее мыслей. Ни один из членов комиссии не зачитал Гринспену расшифровку стенограммы его покаянного выступления 2008 года. Никто не возразил в ответ на его ошеломляющее заявление, будто он не имел никакого влияния на Конгресс. Попытка переписать историю удалась: никто ничего не заметил. Гринспен прибегнул к излюбленной технике объективистов, проверенной временем: отрицай реальность.

В одном отношении Гринспен был прав. От своей идеологии в речи об «изъяне» он не отрекся. Разумеется, его выступление перед комиссией Ваксмана оставило совсем иное впечатление. Однако пудрить мозги — это искусство, в котором Гринспен был виртуоз. Его появление перед комиссией Ваксмана послужило своей цели — перенаправило гнев общественности и конгрессменов в другую сторону. И отрекаться от благословенного Гринспену не пришлось.

Он покинул зал заседания комиссии и занял почетное место в обществе, продолжая продвигать программу Айн Рэнд. Пока длилась рецессия, к которой привела его политика, он в марте 2011 года написал статью для журнала «International Finance», в которой уверял, будто правительственный «активизм» замедляет темпы восстановления. [216] Откуда такая высокая безработица и недостаток инвестиций? «Я делаю вывод, — сказал он, подводя итог, — что как минимум половина, атои три четверти причин проистекают от громадного потрясения и неуверенности, которые поселились в конкурентной, регулирующей и финансовой среде со времен крушения „Lehman Brothers“ и были порождены волной правительственного активизма». В конце статьи он написал: «Нынешний правительственный активизм мешает всеобъемлющему и динамичному восстановлению экономики».

Тоже самое мнение Гринспен высказал и в комментарии для «Financial Times», опубликованном в марте 2011 года. [217] Его миссия состояла в том, чтобы атаковать акт Додда — Фрэнка — наполовину оформленный закон, которым Конгресс с таким большим опозданием ответил на ужасы 2008 года. Хотя закон был слабый, ной в таком виде его было довольно Алану Г ринспену. Гринспен, посещавший салон на Тридцать шестой улице, Гринспен, писавший для антологии «Капитализм», противостоявший любым формам правительственного регулирования, вернулся. Правда, вряд ли он вообще уходил.

Статья начиналась с краткой истории финансового кризиса по версии Алана Гринспена. «Регулирующие органы были захвачены врасплох крахом, для борьбы с которым, как нам ошибочно казалось, у нас запасено достаточно средств». Проблема, иными словами, заключалась не в безрассудстве банков и страховой компании «AIG», которое усугублялось слабым регулированием, а в неспособности банков сохранить достаточно резервных средств, чтобы компенсировать собственную некомпетентность. С самого начала финансового кризиса он твердил одно и то же, как мантру: беда не в разгуле дерегулирования инев злоупотреблениях со стороны банкиров, а в неспособности банковского руководства сохранить необходимые резервы на случай тех самых злоупотреблений, которые он поощрял. Это все равно что обвинять сетку-рабицу, из которой сделан забор, в том, что воры постоянно ее разрезают.

А от следующего утверждения просто глаза лезут на лоб: «Сегодняшние конкурентоспособные рынки, хотим мы это признать или нет, приводятся в движение „невидимой рукой“ Адама Смита, только на международном уровне, и ее действия совершенно не поддаются [218] пониманию. За редчайшими исключениями (например, в 2008 году) всемирная „невидимая рука“ обеспечивала относительно стабильный валютный курс, стабильные ставки кредитования, цены и размер заработной платы [219] ». Финансы, заявил Гринспен, — материя слишком сложная, регулировать их невозможно.

На «редчайшие исключения» последовала желчная реакция от комментаторов вроде Генри Фаррелла, университетского блоггера, который попросил своих читателей отыскать другие примеры «редчайших исключений»: «За редчайшими исключениями, „русская рулетка“ — это веселая, безопасная игра для всей семьи». [220] Пол Кругман презрительно хмыкнул, написав в своей колонке в «New York Times»: «Алан Гринспен не оставляет попыток закрепить за собой репутацию худшего из бывших председателей Совета управляющих ФРС за всю историю ее существования». [221]

Гринспен может сколько угодно бежать от реальности, однако стереть его слова и поступки нельзя. Факт состоит в том, что Рэнд потерпела крах. Ее идеи разбились о реальный мир, в котором маниакальный эгоизм — не благо, а вред; в котором бизнесмены, привлеченные запахом денег, пускаются во все тяжкие, а капитализм требует правительственного надзора, потому что иначе неумеренность капиталистов погубит и финансовую систему, и общество в целом.

Бытие по-прежнему бытует, и это замечают все, кроме рэндианцев. Натаниэль Бранден хорошо сформулировал в своих мемуарах эту мысль: «Сегодня кажется болезненно очевидным, что если уважение к реальности является главной добродетелью объективиста, то мы далеко не всегда развивали в себе это качество, а в один прекрасный день реальность неизбежно возникает на пороге и предъявляет вексель к оплате». [222]

Леонард Пейкофф был наследником Айн Рэнд, но только формально. Он был слишком уж большой подхалим — даже по меркам Рэнд, — чтобы стать лидером движения и вызывать доверие у последователей, и слишком уж поверхностный человек, чтобы претендовать на место своей наставницы. Роль вожака досталась человеку способному, который и взял на себя управление Институтом Айн Рэнд в конце 2000 года.

Ярон Брук — по всем признакам выдающийся лидер. Он — харизматичный оратор, отличный лектор и проницательный писатель. Он балансирует на грани фанатизма, что было свойственно и самой Рэнд, однако не переходит эту зыбкую грань в отличие от Пейкоффа. Он — решительный сторонник бескомпромиссного радикального капитализма, не ведающего угрызений совести.

Мои попытки взять у Брука интервью много месяцев встречали отпор. На мои электронные письма не отвечали, мои голосовые сообщения оставляли болтаться на давным-давно позабытых автоответчиках. Но все резко изменилось после одного телефонного разговора с Джоном Эллисоном. Я мимоходом упомянул, что так и не смог поговорить с Бруком, несмотря на многочисленные попытки, зато взял интервью у его главного конкурента, Дэвида Келли. Эллисону такой расклад не понравился. Уже на следующий день — прошло почти семь месяцев с моей первой просьбы об интервью — я получил по электронной почте письмо от Курта Крамера из Института Айн Рэнд. «Прошу прощения, что так долго не мог Вам ответить, — писал он. — Ярон согласен дать интервью». Одному богу известно, что случилось бы, скажи я Эллисону, что взял интервью у обоих Бранденов. Может, за мной прислали бы частный самолет?

Я встретился с Бруком в ресторане гостиницы «W Hotel» на Юнион-сквер, где он остановился на время очередного приезда в Нью-Йорк. С Бруком я сразу же почувствовал себя непринужденно. Типичный дружелюбный израильтянин. Мне не пришлось называть его «доктором», что было большим облегчением. Выступая с трибуны, он иногда казался неистовым: очки в проволочной оправе, худое лицом, плотно обтянутое кожей, — ав первую нашу встречу я едва ли не ждал, что он вот-вот меня ударит. Однако в непосредственной близости все его острые углы уже не выпирали так сильно.