Чтение онлайн

26....Прежде всего 44Агафокл созвал македонян и вместе с царем и Агафоклией вошел в середину их. Сначала он делал вид, будто обильно льющиеся слезы не дают ему говорить; потом, много раз утершись плащом, перестал наконец плакать и, держа высоко ребенка на руках, сказал: «Возьмите дитя, которое отец перед смертью отдал на руки ей, — при этом показал на сестру, — и доверил вам, македоняне! Если для благополучия младенца значит что-нибудь любовь этой женщины, то теперь судьба его в вас и в ваших руках. Всякий здравомыслящий человек видит давно уже, что Тлеполем жаждет власти, ему неподобающей, а теперь назначил даже день и час, когда желает возложить на себя царский венец». И Агафокл просил слушателей верить не ему, но людям знающим, что делается. С этими словами Агафокл ввел Критолая, который уверял, что видел сам, как сооружались алтари и заготовлялись войском жертвенные животные к празднеству венчания на царство. Однако македоняне, слушая эти речи, не сочувствовали нисколько горю Агафокла, напротив: не обращая ровно никакого внимания на его слова, они разразились такими шутками, сопровождая их оскорбительными телодвижениями и ропотом, что Агафокл не знал даже, как он уцелел в собрании. То же самое повторилось и на прочих собраниях других частей войска. Тем временем прибыли сюда на кораблях в большом числе солдаты из войск верхних областей и убеждали родственников и друзей покончить с тогдашним положением и не терпеть над собою наглого издевательства негодяев. Однако народ возбуждала к восстанию на правителей больше всего мысль о том, что медлительностью он повредит себе, так как доставку припасов в Александрию Тлеполем держал в своих руках.

27.Впрочем, сами сторонники Агафокла учинили деяние, которое разожгло ярость народа и Тлеполема, именно: они схватили в святилище Деметры тещу Тлеполема Данаю, поволокли ее с открытым лицом через город и бросили в темницу, дабы явно засвидетельствовать разрыв свой с Тлеполемом. Толпа вознегодовала; тайные совещания с глазу на глаз кончились и недовольные то выходили ночью и писали повсюду угрозы, то собирались толпами днем и давали волю ненависти своей против правителей. С другой стороны, Агафокл при виде того, что творится, предчувствовал недоброе и то помышлял о бегстве, то оставлял эту мысль, ибо по легкомыслию для бегства ничего не было приготовлено, то переписывал имена соумышленников и соучастников заговора с тем, чтобы тотчас или передушить своих врагов, или перехватить их, и потом облечь себя властью тирана.

Происшествие с Мойрагеном в застенке.

Среди этих размышлений Агафоклу сообщили, что некий Мойраген, один из телохранителей, выдал все Тлеполему и помогает ему по дружбе с Адеем, тогдашним начальником Бубаста 45. Агафокл тотчас отдал приказание Никострату, ведавшему царской перепиской, схватить Мойрагена и тщательно под угрозой всевозможных пыток допросить его. Действительно, Мойраген был тогда же схвачен Никостратом, отведен в дальнюю часть дворца и сначала был просто допрошен по поводу полученных о нем сведений. Но так как он отказывался отвечать что бы то ни было, то его раздели, причем одни из палачей держали наготове орудия пытки, другие с кнутами в руках срывали с него верхнее платье. В это самое время прибежал к Никострату кто-то из слуг его, не знаю, что шепнул ему на ухо, и быстро исчез. Никострат, не говоря ни слова и все хлопая себе по бедру, немедленно последовал за ним. 28.Между тем Мойраген очутился в странном положении, не поддающемся описанию: несколько палачей стояло тут же с поднятыми уже бичами, другие у ног его раскладывали орудия пытки, но по удалении Никострата они стояли в недоумении, поглядывая друг на друга и ожидая, не вернется ли Никострат. Но время проходило, мало-помалу палачи один за другим удалялись, и Мойраген остался один. Тогда он прошел через дворец и сверх всякого ожидания обнаженный попал в одну из македонских палаток, находившуюся вблизи дворца. Случилось так, что он застал македонян в сборе за завтраком и рассказал все, как было, и свое чудесное избавление. Солдаты сначала не верили Мойрагену, но вид наготы его заставил поверить. Избегнув такой опасности, Мойраген со слезами на глазах просил македонян подумать не только о его спасении, но также о безопасности царя и больше всего о своей собственной. Верная гибель, сказал он, грозит всем, если только они не воспользуются благоприятным моментом, когда народное озлобление достигло высшего предела и каждый готов поднять руку на Агафокла. Действовать лучше всего теперь, заключил он, и нужно только кому-либо начать. 29.Речь эта воспламенила солдат, и по совету Мойрагена они бросились сначала по палаткам македонян, а потом и прочих войск. Палатки тесно примыкали одна к другой и выходили на одну сторону города. Народное возбуждение существовало давно; для почина требовался только смелый человек, который бы открыто призвал к мятежу, а потому возмущение, как скоро началось, распространилось с быстротою пламени. И не прошло четырех часов, как все классы населения, солдаты и мирные граждане, в один голос требовали головы Агафокла. Впрочем, успеху предприятия много помог следующий случай: Агафоклу доставили перехваченное письмо и соглядатаев; письмо написано было Тлеполемом к войскам и уведомляло о скором его прибытии, тогда как соглядатаи уверяли, что Тлеполем уже на месте. Вследствие этого Агафокл утратил всякое самообладание; ему и на мысль не приходил какой-либо план действия в ответ на полученные известия, и он в обычную пору отправился на пирушку и там проводил время как всегда.

Поведение матери Агафокла Ойнанфы.

Между тем Ойнанфа в большом горе явилась в храм Деметры и Персефоны, который стоял открытым по случаю какого-то годичного жертвоприношения, быстро опустилась на колени и с притворными воплями молилась богиням, потом подсела к жертвеннику и так оставалась на месте без движения. Большинство женщин со злорадством молча взирало на ее горе и страдания; только родственница Поликрата да несколько знатных женщин подошли к Ойнанфе со словами утешения, ничего не зная о случившемся. Тогда Ойнанфа громко возопила: «Не подходите ко мне, звери! Я прекрасно знаю вражду вашу к нам, знаю, что и богов вы просите ниспослать на нас величайшие напасти. Однако я дождусь еще, если то угодно богам, что вы будете пожирать ваших собственных детей». С этими словами она приказала служанкам не допускать к ней знатных женщин и бить их, если те ослушаются. Женщины воспользовались этим предлогом и все удалились из храма, простирая руки к богам и призывая на Ойнанфу то самое испытание, какое она накликала на них.

30. Ярость толпы.

Так как граждане уже решились на восстание, а теперь в каждой семье раздражение подогревалось женщинами, вражда вспыхнула с удвоенной силой. С наступлением ночи по всему городу слышался шум, двигались факелы, туда и сюда ходили люди. Одни с криком собирались на ристалище, другие произносили зажигательные речи, третьи метались по городу и укрывались в домах и местах, не возбуждавших подозрения. Уже площади кругом дворца, ристалище и улицы были переполнены народом всех состояний, равно как и площадь перед Дионисовым театром, когда Агафокл, пьяный еще от недавней попойки, был разбужен известием о случившемся и со всеми родственниками, кроме Филона, отправился к царю. Тут в немногих словах он пожаловался на судьбу, потом, взяв царя за руку, поднялся вместе с ним в крытый ход 46, что между Меандром и палестрою и ведет ко входу в театр. Вслед за сим он крепко запер за собою двое первых дверей и вошел в третью с двумя-тремя телохранителями, с царем и родственниками. Случилось так, что двери были решетчатые, пропускали свет насквозь и запирались двойными засовами. К этому времени собрался народ из целого города, так что не только гладкие места, но даже лестницы и крыши домов были заняты народом, причем слышались беспорядочные крики и гул, ибо вместе с мужчинами были и женщины и дети. В самом деле, в Александрии, как и в Карфагене, дети не меньше мужчин принимают участие в подобных смутах.

31.Начинало уже светать, а неопределенный шум все не унимался, при этом можно было довольно ясно различать, что зовут царя. Прежде всего поднялись македоняне и захватили в свои руки дворцовую приемную башню. Немного спустя они узнали, в какой части дворца укрылся царь, бросились туда, выломали первые двери крытого хода, подошли ко второй и с криком требовали выдачи отрока. Агафокл понял свое положение и просил телохранителей отправить от его имени послов к македонянам с заявлением, что он отказывается от опеки, от власти и почестей, вообще от всех благ своих и просит только оставить ему хотя бы жалкую жизнь, так что он вернется в первоначальное состояние и тогда не сможет, даже при желании, вредить кому бы то ни было.

Аристомен.

Никто из телохранителей не согласился на это, за исключением Аристомена, который немного спустя и стал во главе управления. Человек этот — акарнан по происхождению; говорили, что он в зрелом возрасте, когда сделался властным распорядителем государства, с таким же умением и достоинством руководил царем и управлял делами, как раньше в пору счастья Агафокла угождал этому последнему. Так, он первый оказал Агафоклу высокую честь, какая обыкновенно достается на долю только царям, именно: у себя на пиршестве Аристомен ему одному из всех гостей поднес золотой венец 47. Он же первый решился носить изображение Агафокла на перстне, а когда у него родилась дочь, назвал ее Агафоклией. Сказанного об этом, я думаю, достаточно. С упомянутым раньше поручением Агафокла Аристомен вышел в боковую дверь и предстал пред македонянами. Когда он в немногих словах объяснил, зачем пришел, македоняне бросились было на него и едва не закололи его тут же; но в это время несколько человек прикрыли Аристомена руками и просили толпу о пощаде, так что Аристомен отпущен был обратно с тем, чтобы или привести с собою царя к македонянам, или не показываться вовсе. Отпустив Аристомена с таким напутствием, македоняне сами подошли ко второй двери и тоже выломали ее. Из поведения и ответной речи македонян Агафокл и его друзья постигли теперь их злые умыслы, потому сначала старались просить македонян о пощаде, причем Агафокл простирал руки через двери, а Агафоклия обнажила грудь, по ее словам, вскормившую царя, и не было мольбы, к которой они не обращались, лишь бы выпросить себе только право жить. 32.Но никакие жалобы не действовали на толпу; тогда они послали ребенка с телохранителями. Как только македоняне получили царя, они тотчас посадили его на лошадь и проводили на ристалище. Появление царя приветствовалось громкими кликами и рукоплесканиями. Остановив потом лошадь, солдаты сняли ребенка и повели его дальше на царское место. Народ в одно и то же время переживал и радость, и досаду: он был очень рад, что получил ребенка, но досадовал на то, что преступники не захвачены и не понесли заслуженной кары. Поэтому македоняне не унимались и громко настаивали на том, чтобы виновные во всех этих бедствиях выведены были к ним и наказаны в поучение другим. День клонился к вечеру, а толпе не на ком было сорвать злобу.

Сосибий-младший.

Тогда Сосибий, сын Сосибия 11*, в то время один из телохранителей, наиболее преданный царю и государству и замечавший, с одной стороны, непреклонное упорство толпы, с другой — тревогу ребенка, вызываемую видом неизвестных людей и возбуждением толпы, спросил царя, не угодно ли ему выдать народу людей, повинных в чем-нибудь против него ли или против его матери. Когда царь изъявил свое согласие, Сосибий приказал кое-кому из телохранителей объявить царскую волю, а сам пригласил ребенка подняться и проводил его отдохнуть в свой собственный дом поблизости. При возвещении воли царя вся площадь огласилась криками и рукоплесканиями. В это время Агафокл и Агафоклия расстались и удалились каждый в свое жилище. Вскоре несколько воинов частью по собственному побуждению, частью по наущению толпы бросились в поиски за ними.

33. Кровопролитие. Смерть Агафокла и родственников его.

Следующий случай послужил поводом к кровопролитию и смертоубийству: некто Филон, один из слуг и льстецов Агафокла, пьяный взошел на ристалище. Видя ярость толпы, он сказал стоявшим близ него людям, что народ и на сей раз, как бывало раньше, пожалеет о своем поведении, когда выйдет Агафокл. При этих словах одни ругали его, другие толкали вперед, а когда он вздумал отбиваться, одни из мятежников быстро порвали на нем плащ, а другие закололи его копьями. Как только выволокли Филона на площадь еще с признаками жизни, все присутствующие, уже вкусив крови, жаждали появления прочих виновных. Первым вскоре выведен был Агафокл в оковах. Чуть он взошел, как несколько человек подбежали к нему и тут же закололи, оказав ему этим скорее услугу, нежели обиду, так как освобождали от расправы по заслугам. За Агафоклом выведен был Никон, потом Агафоклия нагая вместе с сестрами, за ними следовали прочие родственники. Наконец, выведена была Ойнанфа, которую мятежники силою извлекли из святилища Деметры и нагую, верхом на лошади вывели на ристалище. Все родственники разом отданы были на жертву толпе, и мятежники кусали их, кололи копьями, вырывали глаза; чуть кто падал, его терзали на куски, и так замучили всех до последнего. Вообще египтяне в ярости страшно свирепы. В это самое время несколько девушек, воспитывавшихся вместе с Арсиноей, узнали, что Филаммон, руководивший умерщвлением царицы, прибыл из Кирены в Александрию за три дня до того, бросились к его дому, ворвались в него, Филаммона положили на месте камнями и палками, задушили сына его, едва вышедшего из детского возраста, наконец жену Филаммона раздели, поволокли на улицу и там убили. Таков был конец Агафокла, Агафоклии и родственников их.

34. Характеристика Агафокла.

Мне хорошо известны причудливые прикрасы, вводимые некоторыми историками в изложение этих событий с целью поразить воображение читателя. Эти историки отводят больше места побочным подробностям, а не главному и основному предмету рассказа. При этом одни из них взваливают все случившееся на судьбу, непостоянство и неотвратимость которой выставляют на вид, другие стараются изобразить события неожиданные так, как будто можно было предусмотреть их, и подыскивают вероятные причины происшествий. По отношению к рассказанным выше происшествиям я не находил нужным прибегать к подобным средствам, потому что Агафокл не выдавался ни военной отвагой, ни дарованиями, ни счастливым или умелым ведением государственных дел, ни наконец особенною находчивостью и тонким лукавством придворного, чем ознаменовали свою жизнь Сосибий и многие другие, сумевшие держать в своих руках одного царя за другим; ровно ничего подобного не было в Агафокле. Необычайное влияние на дела он приобрел только благодаря неспособности Филопатора к управлению. Достигнув такого положения и по смерти царя получив возможность без труда сохранить власть за собою, он вскоре после того навлек на себя всеобщее презрение и вместе с властью потерял жизнь по собственной трусости и беспечности. 35.Вот почему подобные люди не заслуживают особых рассуждений, каковые приличны, например, по отношению к сицилийцам Агафоклу 48, Дионисию и другим прославившимся государственным мужам. Так, один из них вышел из простого, бедного состояния, а Агафокл, как насмешливо выражается о нем Тимей, был гончаром, бросил колесо, глину и дым и в молодых летах пришел в Сиракузы. Однако оба они в разное время сделались сначала тиранами Сиракуз, весьма важного и богатого города, потом признаны были царями всей Сицилии и завладели некоторыми областями Италии. Кроме того, Агафокл не только покушался завоевать Ливию, но и дни свои кончил в высоком звании. Поэтому рассказывают, что Публий Сципион, первый победитель карфагенян, в ответ на вопрос чей-то, кого из людей он считает искуснейшим в государственных делах и соединяющим в себе величайшую отвагу с рассудительностью, назвал сицилийцев Агафокла и Дионисия. На таких людях справедливо останавливать внимание читателя, напоминать по поводу их о счастии и судьбе человека и вообще присоединять подобающие поучения; напротив, все подобные добавки совершенно неуместны в рассказе о таких людях, как вышеупомянутый Агафокл и присные его.

36. Правила, каким следует автор при изложении событий.

По этим-то причинам мы и воздержались от различных добавлений к рассказу об Агафокле, больше всего потому, что все потрясающие события бывают достойны внимания только на первый взгляд, тогда как пространные рассказы о них или продолжительное созерцание их бывают не только бесполезны, но и тягостны для внимательного слушателя или зрителя. Цель, к которой стремятся люди, желающие узнать что-либо посредством чтения или созерцания, бывает двоякая: польза или удовольствие, — в особенности таково свойство исторических изысканий; ни одна из этих целей не достигается при неумеренно обстоятельном изображении потрясающих происшествий. И в самом деле, кому может прийти охота извлекать уроки из неожиданных превратностей? Точно так же никому не доставляет удовольствия долговременное созерцание происшествий противоестественных или несогласных с здравым человеческим смыслом, равно как и повествование о них. Правда, мы любим посмотреть необычайное единственный раз или послушать о нем с целью убедиться что почитаемое невозможным на самом деле бывает возможно; но как скоро мы в этом убедились, никто не пожелает долго занимать себя необыкновенным, точно так же ни у кого не может быть охоты возвращаться несколько раз к этому самому предмету. Итак, всякий рассказ должен быть или поучителен или приятен, а многословие по поводу происшествия непоучительного и неприятного более уместно в трагедии чем в истории. Впрочем, нужно быть, я полагаю, снисходительным к писателям, которые не останавливаются на изыскании происшествий естественных, обычных и повсеместных. Дело в том, что они почитают важнейшими и любопытнейшими те события прошлого, свидетелями которых были сами или на которых они остановили свое внимание в рассказах других. Вот почему подобные писатели, сами того не сознавая, тратят слишком много слов на предметы не новые, ибо о них говорено было раньше другими, и они не способны ни пользу принести ни удовольствие доставить ( Сокращение).