Чтение онлайн

С буррито и конфетками день бежал куда как быстрее. Я представила себе, насколько приятнее была бы моя жизнь на работе, если бы каждый день так. Жизнь далеко не так тускла, когда смотришь на нее поверх ствола буррито. И есть люди, которые всегда так живут?

Дома я продолжала есть весь вечер: сыр «Изи чиз» в банке, «СпагеттиО», половина большого пакета «Кул ранч доритос» – все купленное в «Севен-илевен» – плюс остаток от конфет и выпечки и большой контейнер тайской лапши. Я ела, ела и ела, пока часы не пробили полночь, а потом все оставшееся выбросила. Вытащила мешок с мусором к ящику на улице и все это туда бросила.

А потом легла, ощущая себя дирижаблем, китом, но идеально проведшим день: сытая и спокойная, как будто очень хорошо натрахалась. И осталось только никотиновую жвачку в рот закинуть.

Я улыбнулась, заложила жвачку между зубами и щекой и мягко уплыла в сон.

Проснулась я по будильнику в диком ужасе. Что точно вчера было, я не помнила, но знала, что было плохо. Сопоставляя вместе, что съела, я ощущала вкус поглощенного едкими, кислотными кусочками всплывающей непереваренной еды. След сальсы, одинокая макаронина из «спагеттиО». Живот болел снизу доверху, будто хотел выдавить здоровенную какашку, свернувшуюся внутри узлами и петлями, никак не кончающуюся. Но хуже всего была боль в середине, где ощущалась странная пустота, несмотря на всю неподдающуюся учету сожранную еду. Я растянула желудок, сделала его слишком просторным. И было ощущение, будто нужно еще поесть, вернуться к тому, что мне сделало больно, и сгладить все, что я сделала.

«Положи в меня что-нибудь, – говорил мой желудок. – Дай мне что-то успокаивающее».

Но я не могла этому подчиниться и не стала бы. У меня сейчас нет в квартире весов. В те годы, когда было слабительное, я взвешивалась десятки раз в день: каждый раз, пописав или покакав. И если это самоистязание меня чему-то научило, так это тому, что если у тебя есть весы, ты с них слезать не будешь. Но сейчас у меня было такое чувство, будто я набрала не меньше десяти фунтов. И я решила, что ближайшие три дня буду есть только протеиновые батончики и таким образом совершенно точно учту все калории.

Чувствовала я себя омерзительно. Как будто все, что я вчера съела, булькало у меня в животе и вот сейчас начинало прокладывать себе путь в разные отсеки моего тела: в бедра, в живот, в руки и плечи. Я буду выглядеть как Мириам?

Я становлюсь как девушка из замороженного йогурта: мягкая, бесформенная, расплывающаяся?

Я подумала про доктора Маджуб и пропавшую глиняную фигурку. Не верю я ни в «Тайну», ни в реализацию видения, ни в креативную визуализацию, ни в любую другую лос-анджелесскую чушь. И все-таки интересно, возможно ли, что я как-то эту женщину зацепила «Тайной»?

В этот вечер я гуглила «кукла вуду». В результате оказалась на чьей-то странице самоделок, где выставлен был ряд уродливых, похожих на пряничных человечков набивных кукол: говорилось, что сделаны вручную в Бруклине. Погуглила «еврейская кукла вуду» – и попала на статью об антисемитизме в Турции. Набрала «еврейский Франкенштейн» и прочла биографию Мела Брукса. Тогда стала гуглить «Еврейский монстр».

Голем (/’go l m/ GOH-l?m; ивр: ???? анимированное антропоморфное существо из еврейского фольклора, созданное магическим образом из неживой материи, обычно глины или земли. Слово «голем» имеет огромное количество значений и может быть использовано как метафора того смысла, который ищет в своей жизни его создатель.

Ну, что я не искала смысл своей жизни в замороженном йогурте, вряд ли приходится сомневаться. Стала читать дальше:

Самый знаменитый голем, как считается, был создан Йехудой-Лива бен Бецалелем, пражским раввином конца шестнадцатого века. Он создал голема для защиты евреев от нападений антисемитов. Некоторые считают, что этот голем действительно существовал, другие говорят, что это символ, и означает он духовное пробуждение.

На одной картинке голем был похож на Кинг-Конга, на другой выглядел как Халк: Веселый зеленый великан[12] или Андре Гигант[13]. Не было ни одной картинки, где голем был бы похож на Мириам, или на меня, или на меня в молодости, или на вылепленную мною психоделическую женщину, или на доктора Маджуб, или хотя бы на замороженный йогурт.

Погуглив «рабби Йехуда-Лива бен Бецалель», я получила портрет. Раввин был стар, борода у него была до пола. На картинке он улыбался и выглядел симпатично. Глава девятнадцатая

Говорят, что лучшее – враг хорошего, и если ты рвешься к совершенству, то хорошего просто не заметишь по дороге. Я с этим не согласна. Я хорошего не люблю. Просто хорошее – значит, посредственное. А я хочу выйти за пределы посредственности. Я хочу быть исключением. Быть средних размеров я не желаю, я хочу быть идеальной. А идеальной в данном случае – значит, иметь меньшую массу.

Но введение режима протеиновых батончиков оказалось не так легко выполнить, как раньше. У меня было ощущение, будто я прохожу через стадии горя. Утром была боль от пустоты в желудке. Как будто я растянула живот изнутри до размеров стадиона и сейчас сдохну, если места на трибунах не заполнятся. Дальше приходит решительность: я чувствую себя атлетом, прущим против течения к обеденному батончику, и подстегивает меня ненависть к себе. После обеда снова начинается голод, потом изнеможение. Часы между батончиками тянутся бесконечно. На фитнесе мне кажется, что я сейчас упаду. Ночью лежу без сна, мне грезятся овощи, томатный сок, огурчики, соль – что угодно, только не приторная основа батончиков.

Проходит два дня, и я возвращаюсь в «Сабвей», ощутить, как салат меня ласкает своими овощами. Потом медленно, по солнышку иду обратно в офис и решаю, что кое-что было правдой. Решаю, что любовь – это когда во рту у тебя еда, от которой, как ты точно знаешь, не потолстеть. Похоть – это когда во рту еда, от которой ты потолстеешь. Страх – день после того, как у тебя во рту была еда, от которой жиреют. Страх – это когда ты съела все отведенные на это время калории и чувствуешь, что осталась голодной. Страх – это когда ты сомневаешься, что удержишься в предписанном режиме.

Подойдя к двери офиса, я замерла: за метр от нее стояла припаркованная машина моей матери. Я ее тут же узнала: белый «Вольво» с нью-джерсийскими номерами. Через всю страну приехала меня искать.

– Только не это! – простонала я.

Но это не была машина матери. Она принадлежала какому-то типу, похожему на Джея Лено[14]. Он сидел на переднем сиденье, курил вейп. Мне пришла мысль, что мать как-то преобразилась в курящего Джея Лено, или что этот тип у нее украл машину. Проверила пассажирскую дверь: на машине матери там вмятина, а на этой вмятины нет. Возник порыв постучать ему в стекло, поговорить с ним, как будто похожие машины как-то людей связывают. Нас с ним.

Я вспомнила, как иногда смотрела на спящую мать, какой у нее невинный вид, когда руки сложены под щеку. В этот момент я представляла себе ее девочкой и чувствовала, что нет за ней никакой вины – просто вереница страхов и чувств, передаваемая из поколения в поколение. В такие моменты я думала: «Ее можно научить, как лучше любить тебя, просто любя ее». Но любить человека, когда он спит, проще.

Я шагнула к двери офиса и обернулась еще раз на Джея Лено. Он орал на кого-то в телефон, сердито отфыркиваясь и окружая себя облаками пара – лос-анджелесский призрак. Я взялась было за ручку двери… потом повернулась и пошла в «Йо!Гуд».