Чтение онлайн

Я у нее была девочкой, она была мальчиком. Меня это устраивало. Мы танцевали у нее в комнате, она мне говорила, что я очень хорошенькая. Спрашивала, нравится ли мне вечер. Потом был момент «после бала», когда она меня укладывала на свою кровать и осторожно отводила волосы мне с шеи. Это было приятно, реально приятно. А потом она клала между своими и моими губами туалетную бумагу, ложилась на меня и через эту бумагу целовала. Один раз поцеловала меня без бумаги, и это было хорошо и мягко. Иногда она на мне шевелилась или терлась лобком о мой лобок. А так как, говорила она, я девушка, то от меня не требуется шевелиться.

Мне была приятны эта ласка и это внимание. Но что меня реально заводило, так это предвкушение всей этой запрещенной еды! И пока Эми меня целовала и об меня терлась, мне думалось: «яблочный пирог яблочный пирог яблочный пирог».

– Как тебе? – спрашивает Мириам.

– Объедаюсь, – отвечаю я, набирая ложечкой подтаявший йогурт и немножко помадки.

– Отлично.

– А что ты делаешь, когда с йогуртом не возишься? – спрашиваю я.

– В кино хожу, – отвечает она. – На старые фильмы.

– С подругами?

– Обычно одна.

Представляю себе ее в старинном кинотеатре, как она сидит на балконе и курит. Конечно, ни в одном кино Лос-Анджелеса курить нельзя, но так я вижу: она пускает кольца в луч проектора, прорезающий темноту кинотеатра.

А в перерывах между затяжками она запускает руку в пакет коричных конфет «ред-хотс», пряных, как ароматизированные сигареты.

– И сегодня пойду, – говорит она. – На «Шараду». Поздний сеанс, в десять вечера. Ты Одри Хепберн любишь?

Когда мне было семнадцать, на пике своего голодания, я держала у себя в комнате старый постер «Завтрака у Тиффани». Моей целью было стать такой же худой, как Одри, но как бы мало я ни ела, все равно ощущала мясо на животе, подушки на бедрах. А Одри просто вылеплена была из кости. Она голодала в детстве, во время Второй мировой в Голландии, и вот почему она такая тощая. Я знала, что это все фигня, но завидовала, что ей судьба худобу выдала даром. Голод, вызванный вторжением врага, – это героика. Ей не пришлось, чтобы стать звездой, самой себя морить голодом.

– Да Одри мне как-то по барабану, – отвечаю я Мириам. А вот от Кэри Гранта я балдею.

– Хочешь со мной? – спрашивает она.

– Давай, – говорю я, хотя только что имела в виду «нет».

– Класс. Сперва поужинаем. Там рядом – кошерный китайский ресторан, где тропические напитки подают.

– Не могу.

За китайской едой счетом не уследишь: столько там отдельных предметов, общих тарелок, жареной еды, соусов с крахмалом.

– Отчего так?

– Рабочий ужин с клиентами.

– А, – говорит она. – Ладно, надо ведь, чтобы все сразу, и ужин, и кино. Давай завтра?

Я себе представила, как все эти калории пропитывают остаток недели: сегодня мороженое, завтра китайская еда. Так весь месяц может пойти, если я не буду внимательной. Нет, лучше уж все это безумие ограничить одним днем, Днем Мятного Объедения, как будет он называться в еврейском календаре. А завтра вернусь к своему нормальному режиму и останусь там навеки.

– А знаешь что? – говорю я. – Кажется, смогу отмазаться от сегодняшнего ужина.

– Класс! – улыбается она. – Встречаемся тогда у «Золотого дракона» в Голливуде. В восемь вечера. Глава двадцать третья

Я хотела принести для Мириам подарок, но понятия не имела, что подарить. Цветы – это как-то было бы слишком очевидно, слишком ухаживательно. А она мной заинтересована? Сама не знает? Или чистая платоника? Наверное, она просто дружить хочет. Может, именно так нормальные женщины становятся подругами. Типа, кого-нибудь приглашают вместе поужинать.

По дороге с работы я остановилась возле косметического магазина и купила ей помаду, Rusky Rouge. Себя я уговаривала, что это подарок в благодарность за щедрое мороженое. Хотя на самом деле я знала, что ее испытываю, смотрю, насколько она готова оказаться со мной на одной стороне современности – хотя бы эстетически. Я допускала, что она не красится по религиозным причинам. Но если она будет готова накрасить губы этой помадой, что она еще будет согласна попробовать? Важным казалось, что подарок очень девичий: сексуальный, маслянистый инструмент, который женщина передает женщине.

Когда я вообще первый раз в жизни мастурбировала, то села верхом на подушку и стала себе представлять, что в таком виде иду среди женщин. Представила себе их полную комнату, и все они – матери моих одноклассниц, и передают меня с колен на колени, бедро к бедру, по очереди меня укачивают и успокаивают. И движения их были скорее нянчащими, а не похотливыми, и вот тогда, когда я кончила и еще раз кончила, удалось избежать мыслей о том, что может значить это удовольствие.

Со временем эта фантазия стала более открыто сексуальной, простое сидение на коленях перешло в поцелуи и трение в одежде. И каждый раз, кончая, я думала: «Господи, не допусти, чтобы я любила женщин». Я заставила себя изменить сюжет, воображать с ними не себя, а их мужей. Рисовала себе, как семейные пары друг о друга трутся в одиноких кабинетах, как мужья делают куннилингус женам во дворах под звездами, рядом с бассейном. В этих фантазиях мне приходилось быть и мужчиной, и женщиной, перемещая свое сознание от мужа к жене и обратно. Это было не так стыдно, как две женщины.

В колледже я очень смело вела себя с Зоей и с Кейт – во время встреч с ними мной двигали адреналин новизны и темп интриги. Так все было быстро, что у меня просто времени не было испугаться. Но сейчас, перед встречей с Мириам я ощущала то самое «О господи!», что было в юности.

Дело в том, что я очень мало о Мириам знаю. Знаю, что она еврейка, чуть моложе меня. Знаю, что она очень, очень со мной мила. Знаю, что рядом с ней я чувствую себя так, что могу и десерт съесть или два десерта, и даже китайскую еду могу, наверное.

Знаю, какое чувство она у меня вызывает – будто в жилах моих не кровь, а конфетти. И потому я себе придумываю резоны, потому заплатила за помаду. Моя погоня за Кейт, навеянная иллюзией, строилась на идее, а вот с Мириам я следую чувству.

Я стояла возле «Золотого дракона», жевала никотиновую жвачку одну за другой и ждала Мириам. Вечерний воздух был прохладен, тротуар, машины, автобусы окутаны розовым светом. Волшебный час Л-А. «Золотой дракон» тоже когда-то, наверное, был волшебным, а сейчас в разрухе: труп чьей-то мечты пятидесятых годов в стиле «Голливуд-ридженси».

Фасад – деревенская штукатурка с узором банановых листьев. Она пережила холодную войну, но пала жертвой черной плесени. Вход в красную пагоду стерегли два потрескавшихся лаковых сторожевых льва, у одного отбито ухо. Неоновая вывеска над пагодой мигала: «з л той дра н».

Но как ни странно, заведение пользовалось популярностью. Постоянно входили женщины в париках и выносили пакеты с едой. Гомоня между собой, зашли десять поддатых хасидов. Были посетители и нерелигиозные: стареющая пара голливудских рокеров с татуировками по всей руке, группа людей в заляпанных краской джинсах – наверное, декораторы. Каждый раз, как открывалась дверь, наружу вырывались оживленные голоса, перекрывающие звоны гавайской гитары.