Чтение онлайн

критиков, награждая их несуществующими талантами, а также мог поощрять порядочных, но бездарных писателей. У него был свой взгляд на историю: он часто ошибочно

приписывал исторические миссии совершенно незначительным фигурам, примером этого

служит Евграф в "Докторе Живаго". (Ахматова страстно отвергала теорию, что под этой

таинственной фигурой скрывается Сталин, считая подобное измышление абсолютно

нелепым). Пастернак никогда не читал современных авторов, которых, тем не менее, часто хвалил; он не читал Багрицкого, Асеева, Марию Петровых и даже Мандельштама.

Последнего он мало ценил как поэта и человека, хоть и сделал все, чтобы помочь ему в

беде. Да, и ее, Ахматовой, стихи также мало интересовали Пастернака, хоть он и посылал

ей восторженные письма. В этих посланиях речь шла фактически о нем самом, а

возвышенные рассуждения не имели никакого отношения к ее поэзии. "Возможно, все

большие поэты таковы", - подвела Ахматова итог. Конечно, те, кого Пастернак удостаивал

своими похвалами, испытывали счастье, не ведая о своем заблуждении. Он был щедрой

души человек, но в действительности почти не интересовался творчеством других.

Безусловно, он читал Шекспира, Гете, французских символистов, Рильке, возможно, Пруста, но "никого из нас". Анна Андреевна призналась, что ей ежедневно недостает

Пастернака; они никогда не были влюблены друг в друга, но их связывала глубокая

любовь, и этого не могла вынести супруга поэта.

33

Потом Ахматова заговорила о "глухих" годах - с середины двадцатых до конца

тридцатых, - когда она официально не значилась среди советских литераторов и даже не

занималась переводами. В тот период она проводила много времени за чтением русских

классиков: прежде всего Пушкина, а также Одоевского, Лермонтова, Баратынского. Она

считала "Осень" Баратынского гениальным произведением. Недавно она перечитала

Велимира Хлебникова - безумно, но блестяще. Я спросил ее, не собирается ли она

написать комментарии к "Поэме без героя", ведь читатели, мало знающие о ее жизни, не

смогут понять всех намеков и аллегорий - зачем же заставлять их блуждать в потемках?

Ахматова ответила, что описанный ею мир уже исчез и поэма тоже обречена на гибель -

она будет похоронена вместе с ней самой и ее столетием. Она написана не для вечности и

даже не для потомства. Единственное, что имеет значение для поэтов, - это прошлое, а

более всего - детство, которое они стремятся воспроизвести и заново пережить.

Пророчества, предсказания и вообще взгляд поэта, устремленный в туманное будущее, -

все это, включая даже прекрасное послание Пушкина Чаадаеву, она презирала и считала

ненужной позой и пустой риторикой.

Она знала, что ей немного осталось жить: доктора не скрывали, что ее сердце долго

не выдержит, и она смиренно ждала конца. Она глубоко ненавидела саму мысль, что ее

могут жалеть. Она, познавшая страшные удары судьбы и глубокое горе, требовала от

друзей обещания никогда не жалеть ее, а если они в какой-то момент невольно

испытывали это чувство, то должны были немедленно его подавить. С теми, кто с этим не

справлялся, она вынуждена была порвать отношения. Она могла выдержать многое -

ненависть, оскорбления, презрение, непонимание, преследования - но только не

сострадание, пусть и доброжелательное. Могу ли и я пообещать ей? Я пообещал и

сдержал слово. Меня до глубины души потрясли ее беспримерная гордость и чувство

собственного достоинства.

Затем Ахматова рассказала мне о своей встрече с Корнеем Чуковским во время

войны, когда они оба были эвакуированы в Узбекистан. Ее отношение к Чуковскому

всегда было двойственным: она уважала его как человека умного, независимого, честного

и талантливого, истинного мастера слова, но ей не нравилось его скептическое, холодное

мировоззрение. Она не разделяла его приверженности к гражданской литературе

девятнадцатого века и не могла простить ему иронических и нелюбезных выпадов в

двадцатые годы против нее самой. Все это создало пропасть между ними, но тогда, в

эмиграции, их многое объединяло. Ведь все они были жертвами сталинской тирании. К

тому же по дороге в Ташкент Чуковский был так внимателен и предупредителен, что

Ахматова уже была готова простить прошлые обиды. Но в итоге так и не смогла.

Причиной послужило одно замечание Чуковского. "Ах, Анна Андреевна, - сказал он, -

какое прекрасное время пережили мы в двадцатые годы! Необыкновенный, знаменательный период в русской культуре - Горький, Маяковский, молодой Алеша

Толстой - золотые были дни!" Прощение не состоялось.

В отличие от других писателей, выживших в бурные годы послереволюционных

экспериментов, Ахматова вспоминала об том времени лишь с чувством глубокого

отвращения. Для нее это был период дешевого богемного хаоса, начало опошления

русской культурной жизни, когда истинные художники были вынуждены искать для себя

спасительного убежища, а тех, кто решался выйти из укрытия, ожидала расправа. Анна

Андреевна всегда говорила о своей жизни сдержанно, даже с каким-то безразличием, изредка нарушаемым пламенными выпадами и приговорами, не терпящими возражений.

Ее суждения о событиях, людях и характерах отличались, с одной стороны, объективностью и проницательностью (часто она не щадила даже близких друзей), но с

другой стороны, она нередко - особенно если ситуация затрагивала ее лично - с

догматическим упорством приписывала людям мотивы и намерения, казавшиеся даже

34

мне, человеку со стороны, невероятными и причудливыми. (Хотя, может быть, именно

моя непричастность ко всем этим событиям не позволяла мне понять непредсказуемость