Чтение онлайн

хотела прочитать мне отрывки из "Дон Жуана" Байрона, имеющие, как она считала, непосредственное отношение к ее последним произведениям. Хотя я хорошо знал эту

поэму, я не мог понять, какие именно звучали строки: Ахматова читала по-английски, и

из-за ее произношения я мог различить лишь несколько слов. Она закрыла глаза и

декламировала по памяти, с глубоким чувством. Я же поднялся и стал смотреть в окно, чтобы скрыть замешательство. Позже я подумал, что подобным же образом мы, очевидно, читаем классические греческие и латинские поэмы, произнося слова так, что их авторы

или другие представители того времени ничего бы не поняли. Ахматова заговорила о

своих сборниках "Anno Domini", "Белая стая", "Из шести книг". "Похожие стихи, но

гораздо сильнее моих писал лучший поэт нашего времени, и они стали причиной его

смерти. Я любила его, и он любил меня", - сказала она, но я не знал, кого она имеет в виду

– Гумилева или Мандельштама. Она же не могла продолжать и разрыдалась. Затем

Ахматова прочитала мне еще неоконченную "Поэму без героя". Не буду описывать ее

голос и интонации, так как есть записи ее чтения. Я понял, что это гениальные строки, и

уже тогда, при первом слушании, был очарован их магией и глубиной. Ахматова не

скрывала, что задумала эту поэму как памятник своему творчеству, памятник прошлому

Петербурга, которое было частью ее жизни; в виде святочной карнавальной процессии

переодетых фигур в масках она запечатлела своих друзей, их жизненные пути и свою

собственную судьбу. Поэма была своего рода художественным "ныне отпущаеши", произнесенным перед неизбежным и уже близким концом. Строки о "Госте из будущего"

26

тогда еще не были написаны, как и третье посвящение. "Поэма без героя" - произведение

таинственное и пленяющее, споры и дискуссии о ней не утихают по-прежнему. Курган

научных комментариев продолжает расти над поэмой до сегодняшних дней, и кажется, что скоро она будет совсем погребена под ним.

Затем Ахматова начала читать мне рукопись "Реквиема". Прервавшись, стала

рассказывать о 1937-1938 годах (12) , когда ее муж и сын были арестованы и сосланы в

лагеря (позже это повторилось), о длинных очередях, в которых день за днем, неделя за

неделей, месяц за месяцем женщины ждали вестей о мужьях, братьях, отцах, сыновьях, ждали разрешения послать им передачу или письмо. Но не приходило никаких вестей, глухая завеса молчания скрывала страдания и гибель людей. Ахматова рассказывала все

это совершенно спокойным, бесстрастным голосом, прерывая сама себя время от времени

замечаниями вроде: "Нет, я не могу, это бесполезно. Вы прибыли из нормального

человеческого мира, в то время как наш мир разделен на людей и на...". Наступила долгая

тишина. "И даже сейчас..." Я спросил о Мандельштаме, но ответа не последовало. Я

увидел, что глаза Ахматовой полны слез, и она попросила меня не затрагивать эту тему.

"После того, как он дал пощечину Алексею Толстому, все уже было предрешено". Ей

потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Затем она проговорила совершено

изменившимся голосом: "Алексей Толстой меня любил. Когда мы жили в Ташкенте, он

носил лиловые рубашки на русский манер и постоянно говорил о том, как нам будет

хорошо вместе, когда мы вернемся из эвакуации. Он недавно умер. Он был очень

плодовитым и интересным писателем, эдакий мерзавец, полный шарма, человек

неуемного темперамента. Способный воистину на все, он был фанатичным антисемитом, диким авантюристом и плохим другом. Он любил только молодость, силу и свежесть и

потому не закончил "Петра Первого". Его интересовал лишь молодой Петр, а что ему

было делать со всеми этими состарившимися людишками? Это был своего рода Долохов (13) ,

он называл меня Аннушкой, что меня всегда коробило. И тем не менее, он чем-то

привлекал меня, хотя и явился причиной смерти лучшего поэта нашего времени, которого

я любила и который любил меня". Время приближалось уже к трем часам ночи, но совсем

не было заметно, что Ахматова устала и ждет моего ухода, а я сам, переполненный

впечатлениями, конечно, не спешил уходить.

Открылась дверь, и вошел сын Анны Андреевны, Лев Гумилев (сейчас он профессор

истории в Ленинграде). Было ясно, что мать и сын глубоко привязаны друг к другу.

Гумилев рассказал, что он - ученик известного ленинградского историка Евгения Тарле.

Областью его исследований была Средняя Азия (он не упомянул о том, что отбывал срок

заключения в тех краях), и его интересовала прежде всего ранняя история хазар, казахов и

более древних племен. Он сам попросил, чтобы его направили добровольцем на фронт, где он служил в зенитной части, состоявшей из бывших заключенных. Только что он

вернулся из Германии. Он был уверен, что сможет снова жить и работать в Ленинграде, и

казался мне бодрым и полным замыслов. Гумилев угостил меня вареной картошкой: по-

видимому, это было все, что он мог предложить. Ахматова извинилась за свою бедность.

Я попросил ее дать мне переписать "Поэму без героя" и "Реквием". "В этом нет

необходимости, - ответила она, - в феврале должен выйти сборник моих избранных

стихов; все это уже есть в корректуре. Я сразу пошлю вам экземпляр в Оксфорд". Но

обстоятельства впоследствии повернулись иначе из-за партийной резолюции, направленной против Ахматовой и Зощенко и ставшей частью кампании по борьбе с

"формалистами" и "декадентами". Именно тогда Жданов выступил с публичными

поношениями Ахматовой, назвав ее "полумонашенкой, полублудницей" - выражение, которое он не полностью выдумал. (14)

После ухода Льва Гумилева Анна Андреевна спросила меня, что я читаю, и не успел