Чтение онлайн

– Так я ж неверующий, – возразил парторг.

– Нет, парторг, ты верующий, – настаивал первый.

– Виктор Петрович, тут, правда, страшно, Пока тихо всё, а если он опять начнет, что мы людям скажем?

– Сказать, как есть: партия развела вампиров, а расхлебывать зовет попов! – первый повысил голос.

– Так если бы это были только слухи, только суеверия! – пытался оправдаться парторг. – А то ж он там, правда, ходит – люди его видят всё время. Как я им скажу – не видьте! А они видят! Я ж его не могу на партбюро вызвать – сказать: перестань быть вампиром, ты умер, лежи в могиле! Что, он меня послушает? Тут нужна их сила – потусторонняя.

– А думаешь, у партии нет потусторонней силы? – сказал первый. – Ты думаешь, коммунисты – догматики? Нет, Егор Ильич, мы не догматики! Мы в Бога не верим и суеверия отбрасываем, но в неопознанные нами явления природы мы верим, и своим глазам мы тоже верим. И зря ты думаешь, что у партии нет своего оружия, чтоб с этим бороться. Я-то с утра уже всё знаю, еще перед твоим докладом. В общем, приедет к тебе из Ростова человек. По линии обкома партии. Из управления МВД области. Он тебе попробует помочь. А то твоя милиция стреляет по своим, и верить ей нельзя.

– Моему участковому можно верить, он землю будет рыть, – возразил парторг.

– А что такое? – заинтересовался секретарь райкома.

– Да, Виктор Петрович, втюрился он в эту бабу, что с вампиром ходит

– Что? – не поверил первый.

– Его б*дство, – продолжал парторг, – для нас не новость. Мы ж его и на бюро прорабатывали за моральный облик. Но тут не просто б*дство, он с женой разводиться хочет, детей бросает. В общем, одурел совсем, с глузду, как говорится, съехал, Виктор Петрович.

– И что, – спросил первый, – есть от чего?

– Да что говорить, Виктор Петрович, – признался парторг, – есть от чего, женщина интересная, я ее видел.

– Ну, не знаю, – сказал первый, – смотри по обстановке. В город ей звонили?

– Да звонили, Виктор Петрович, трубку не берет.

– Товарищ из Ростова приедет, прямо к тебе, – инструктировал первый райкома, – Ты его там устрой, и, наверное, да… участкового вызови. Участковый всё знает, где что. Пусть он помогает. Может, как-нибудь без попа обойдемся.

Я проснулся в это утро с большой головной болью. Поэт вообще не хотел просыпаться. Он с отвращением смотрел, как я умываюсь. Слушал грохот умывальника, из которого вода лилась через отверстие внизу, когда я подымал вверх такую железную фигню. А когда я ее отпускал, эту фигню, она с грохотом падала, затыкая отверстие. Поэт презрительным тоном продекламировал:

Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос!

Ложе покинул тогда и возлюбленный сын Одиссеев…

Елизавета Петровна, которую поэт упрямо называл – «Кроткия Елизавет», позвала нас завтракать. Мы, поблагодарив, отказались, нам не нужна была еда. Нам было нужно холодное пиво. Спина и плечи жутко болели, мы по пьяни сразу этого не почувствовали, но огребли вчера от ментов по-полной.

– Чего это они вас так? – спросила Елизавета Петровна.

– Его – за то, что он вампир, а меня – за компанию, – честно признался я.

– Кто вампир? Он, что ли?

– Так он выл и за ними бегал по полю.

– Правда, что ли, за ментами бегал? – повернулась она к поэту.

– Я – вампир, – сказал поэт. – Я – весь мир, а вампир – это часть мира. Значит, я и вампир в том числе.

– Болтун ты, – без злобы поправила его Елизавета Петровна. – Вампир! Не говорил, бы чего не знаешь!

– И на то ваша царская воля, государыня императрица, – смиренно склонился поэт.

– Болтун, – повторила она. – молока вон выпей.

– Молоко – это не ко мне, – с достоинством ответил поэт.

В общем, поехали мы в Багаевку за пивом. За мостом тормознули грузовик с арбузами – доехали до трассы. Водитель всё жаловался, что арбузы плохо погрузили.

– Научные работнички, – ворчал он, – руки из жопы растут, кандидат наук, два астеранта, квалифицированная рабочая сила, бля…

На трассе он свернул влево и поехал в Ростов, а мы остались на перекрёстке ловить попутку до Багаевки. Что-то водитель такое вспоминал, что у университетских какая-то женщина на работу не вышла, и куда-то делась.

– А куда она делась? – ворчал шофер. – Баба она и есть баба.

В общем он уехал, а поэт забеспокоился.

– Надо, – говорит, – возвращаться.

– Ну куда ты будешь возвращаться? – резонно спросил у него я. – По деревне будешь ходить, искать ее? А если это не она?

– Зря мы ее вчера одну отпустили!

– Нам сейчас самое умное, – убеждал я, – поехать в Багаевку и выпить пива. Как раз к нашему возвращению что-то и прояснится.

У поэта испортилось настроение, но пива он хотел. Нас подобрал василькового цвета «Москвич», за рулем которого оказался отставной подполковник. Разговорившись, он сказал, что едет в Багаевку за дынями. Поэт серьезно кивал, как будто поездки в Багаевку за дынями были для него постоянным привычным делом. Я задремал. Сквозь сон я слышал, как поэт пытается договориться, нельзя ли нас забрать из Багаевки на обратном пути.

– Куда я вас посажу? – удивлялся этой просьбе подполковник. – Дыни же будут везде!

Потом я всё-таки заснул, и мне приснилось, как Елизавета Петровна вместе с Иевлевой полощут в Маныче рубашки. Они полощут рубашки и выкручивают. И кладут в эмалированный таз. А мимо идут казаки и отпускают гнусные шутки. А те смеются, но не оборачиваются…

Я проснулся оттого, что машина остановилась. Мы вышли. Очередь за пивом была, и немаленькая. Но мы встали. И стояли. Под палящим солнцем. Всё когда-то кончается, и очередь наша в конце концов подошла. Мы взяли по две кружки. Вернее, я взял четыре, поскольку у поэта денег не было.

За пивом поэт пытался убедить меня в том, что язык нам диктует. То, что нам кажется созданной нами поэтической формой – это на самом деле диктат языка. Он приводил примеры, мужики косились на нас. Но косились уважительно, как на сумасшедших.

Пиво кончилось на Осипе Мандельштаме. Мандельштам мужикам не понравился – жидов в станице не любили.

– Я не увижу знаменитой Федры, – кричал опьяневший поэт.

А я думал, продиктовал это Мандельштаму тот самый язык, на каком говорят окружающие нас мужики. И я нутром чувствовал, что это всё-таки тот же самый язык!.. Тот самый… И дальше нить моей мысли терялась, думать не было сил. Поддержать разговор я не мог, а он увлёкся, махал руками, и получалось очень шумно. И вообще пора было уходить.