Чтение онлайн

Эмиль слушает, каждая клеточка его тела напряжена.

— Я оставил Тома с сумкой для пикника и одеялом и пошел привязать велосипеды к ограде. Это было метрах в десяти, на опушке леса. Я… Я велел ему смирно ждать меня. Я… Мне оказалось трудно привязать велосипед Тома. Замок заржавел…

Леон вынужден остановиться, волнение душит его. Эмиль чувствует, как в нем нарастает ужас. Он надеется, что это не то, о чем он думает. Эта синева. Эта чертова синева.

— Я отсутствовал три минуты, не больше. Может быть, четыре. Я вернулся к корзинке для пикника и понял, что Тома там нет.

Эмиль слышит его тяжелое дыхание.

— Я знал. Я сразу понял, что он пошел к этому проклятому озеру. Но я думал найти его на берегу, в его извечной позе, на корточках, он мог так сидеть часами. Я бы поднял его и отругал. Он бы вырывался, потому что не выносил, когда я его трогаю. Это он позволял только Жоанне.

Голос Леона срывается, но он все же продолжает:

— Я не думал… Не думал, что найду его так…

Леон снова подавляет рыдание, и Эмиль выжидает несколько секунд, чтобы он взял себя в руки.

— Из воды виднелись только его светлые волосы и футболка. Он не двигался. Плавал на поверхности. Я подумал, что он меня разыгрывает. Рассердился. Закричал ему: «Это не смешно! Вылезай сейчас же!» Я не мог двинуться с места. Не мог поверить. Я стоял столбом на берегу озера, не в состоянии шевельнуться. А потом, когда я среагировал, когда вошел в воду, чтобы вытащить его, я запутался в водорослях, увяз в тине, наткнулся на плавающие ветки, провалился в яму… Это было дикое озеро… Я не мог до него добраться! Не мог вытащить его на берег!

Словно защищаясь от невидимых обвинителей, он повторяет:

— Я не мог. Это было невозможно.

Снова леденящая пауза затягивается на несколько секунд.

— Его вытащили полицейские. Водолазы. Тем временем приехала на велосипеде Жоанна. Она была на берегу полумертвая. Я думаю, она умерла в тот день на берегу, когда я держал ее, чтобы она не упала.

Он делает усилие, преодолевая вновь захлестнувшую его волну боли.

— Лучше бы она убила меня тогда… Лучше бы… Лучше бы это был я, а не Том.

Пауза тянется больше минуты. Леон рыдает. Эмиль ошеломлен. Он пытается осмыслить то, что услышал. Том. Том Блю. Сын Жоанны. А ведь она говорила… Но теперь, пытаясь вспомнить, он понимает, что она никогда не говорила ничего определенного. Только отвечала на его вопросы.

— Он был в школе, в которой ты работала?

— Да. Он был в школе.

Она не говорила, что он был учеником. Просто сказала «в школе». Это была правда. Он жил в школе с ней. И с Леоном. Она не солгала. И добавила тогда:

— Но он ушел.

Она не уточнила, куда и как он ушел, просто сказала «ушел». Может быть, он мог бы догадаться… Мог бы понять, что он живет на небе. Да и она дала кое-какие подсказки.

— Не знаю, найду ли я когда-нибудь нужное сочетание синих красок. Смогу ли нарисовать за него синеву и подарить ее ему в тот день, когда с ним встречусь…

— Ты знаешь, куда он ушел? Знаешь, как сможешь с ним встретиться?

— Есть идейка.

— Ты думаешь, он сейчас смотрит на небо?

— Я уверена, что да.

Не будь он убежден, что Том Блю был учеником школы… Не будь уверен, что этот мальчик просто уехал… Он качает головой. Нет, он не мог догадаться. Ему и в голову не мог прийти подобный ужас. От голоса Леона в трубке он вздрагивает.

— Сегодня День Всех Святых… Я уверен, что она провела ужасный день. Я ходил на могилу Тома с родителями. Вы скажете ей?

Леон не ждет ответа, он продолжает очень быстро:

— Как она поживает?

— Она…

Он не решается признаться ему, что она исчезла с раннего утра и он понятия не имеет, где она находится. Он предпочитает приврать.

— Не очень хорошо вообще-то.

У Леона вырывается мучительный стон.

— Знаете, она сказала, что уедет, пока не нашла в себе силы меня убить.

Эмилю нечего ответить, но Леон продолжает, как будто говорит сам с собой:

— Я убил ее малыша. Она сказала, что это моя вина, что я должен был смотреть за ним. За ним надо было смотреть постоянно. Он не сознавал опасности, понимаете? Она сказала, я должен был знать, что он одержим синевой… Водой…

Эмилю вспоминаются слова. Слова, произнесенные однажды ночью, когда Жоанна металась и бредила в жару, когда она приняла его за Леона и обняла. «Почему ты его отпустил… Ты же знал, какой он…»

И другие, сказанные позже во время их путешествия: «Маленьких мальчиков и на две секунды нельзя оставлять без присмотра!»

«Он сделал кое-что непростительное. Я ушла, потому что не могу больше оставаться с ним после того, что он сделал».

«Может быть, когда-нибудь я вернусь. Может быть, нет. Если вернусь… я думаю, мне понадобятся годы».

Голос Леона продолжает:

— А потом были похороны… Я не мог подумать, что она будет в такой обиде на меня за похороны.

— За похороны?

Леон снова рыдает. Эмиль чувствует себя погребенным под кубометрами ужаса. Каждое новое сообщение хуже предыдущего.

— Она была в санатории. Под таблетками. Ей с трудом разрешили присутствовать на мессе.

— И что же произошло?

— Она говорила, что хочет, чтобы его кремировали. Твердила всякий вздор, мол, она хочет бросить пепел в море… чтобы он мог улететь… Но она была напичкана таблетками, а мои родители и слышать не хотели о кремации… Я из очень католической семьи. Это было… Это было немыслимо, а Жоанна была слишком накачана лекарствами, чтобы рассуждать здраво…

Эмиль чувствует приступ тошноты. Это невольно. Это сильнее его. Не мог же Леон… Но продолжение следует:

— Так что мы его похоронили, и… этого тоже она не могла мне простить. Она как с ума сошла во время мессы. Ее пришлось силой препроводить в санаторий. Она не… Она никогда не была на его могиле. Всегда говорила, что Том не на кладбище. Для нее, во всяком случае.