Чтение онлайн

Полагаю, такая постановка вопроса в некотором роде некорректна. Помню, в "Комсомольской правде" однажды была затеяна на газетной полосе дискуссия: если тонут одновременно физик и рабочий, а у читателя есть возможность спасти только одного, кого надо спасать? Посыпались письма, мнения разделились, нашлись доводы и за ученого, и за рабочего, а потом вдруг кто-то сообразил, что сама постановка вопроса безнравственна. Так не будем повторять той же ошибки. Пожарник должен тушить пожары, хирург - резать, а журналист - писать, и если кто-то из вышеперечисленных не выполнит своих обязанностей, нет смысла в его профессиональном существовании, поскольку все "сгорит" к богу в рай. Но, с другой стороны, каждый из них не может не совершать добрые поступки сверх всяких профессиональных "норм" и требований, а потому пожарник выносит из горящего дома не только девочку, но и ее любимую кошку, рискуя жизнью; врач оперирует в самолете или в подъезде дома, хотя по "нормам" мог бы этого не делать; а журналист несется за тридевять земель, чтобы помочь семнадцатилетнему юноше по имени Сережа, не размышляя о том, что важнее глобальное выступление в газете на тему о взаимоотношениях родителей и детей по поводу ранней любви или душевный покой одного Сергея. Короче говоря, не надо ставить в очередь заботы профессиональные и заботы общечеловеческие. Одни вытекают из других, и что в нашем деле первично, а что вторично, не подлежит обсуждению. Уж коли мы, как говорится, втянулись в "дискуссию", для нас не дол-жно быть иного решения, как спасать одновременно и физика, и рабочего, хоть душа вон.

Прежде всего, не вижу ничего дурного в том, что мы действуем как "рядовые граждане", потому что это и необходимо, и прекрасно.

В холле "Комсомольской правды" на обелиске высечены имена шестнадцати журналистов "Комсомолки", погибших в Великую Отечественную войну с удостоверениями газеты, но как рядовые солдаты. Их смерть, жизнь и работа остаются для нас примером и в мирное время. Мы всегда обязаны помнить, что для журналистов никто не пишет "особых" законов, не придумывает "особой" морали. Мы должны и работать и жить, принимая решения, и как газетчики, и как рядовые граждане. Такой подход к работе - основа основ журналистики; впрочем, вряд ли кто из нас воспринимает наше дело иначе.

Однако в сравнении с другими рядовыми гражданами мы несколько лучше вооружены: у нас есть реальная возможность газетного вмешательства и разоблачения зла, и эта угроза дамокловым мечом висит над "заинтересованными" лицами и даже инстанциями. Зная это, а также зная, что это знают все "заинтересованные", мы получаем преимущество для более решительных и бескомпромиссных действий.

Провокация газетным выступлением - тоже оружие журналиста, тоже нормальная, с моей точки зрения, форма его активного вторжения в жизнь. Только пользоваться этим оружием следует осторожно, то есть профессионально. Категорически нельзя позволять "личному" перехлестывать через край и сводить с помощью газеты личные счеты. Надо всегда помнить, что мы работаем в редакции как представители и выразители общественного мнения, а потому нам следует постоянно ощущать свою ответственность перед читательскими массами. Сотрудники отдела писем, например, получив чью-то жалобу и проверив ее с помощью собкора "на месте", пересылают в соответствующую инстанцию, составив "сопроводиловку", в которой выражают свое отношение к факту, то есть, по сути дела, отношение редакции. Нет ни статьи, ни публикации, и между тем "меры приняты"! Что это, как не форменная провокация газетным выступлением? Возможно, слово "провокация" лучше заменить каким-то другим, например "угроза", но суть от этого не изменится. Очерки-сты, по-моему, тоже могут писать "сопроводиловки", звонить по телефонам и лично ходить по инстанциям независимо от того, намерены или нет писать материал, - разумеется, с санкции руководителей газеты, от имени которой они действуют, или, по крайней мере, поставив руководство в известность. Впрочем, граница между провокацией написания статьи и ее реальным опубликованием столь подвижна, что даже это мое громогласное рассуждение на тему о некоторых наших профессиональных "секретах", окажись оно доступно потенциально "заинтересованным" лицам, вряд ли способно их успокоить.

Приведу короткий пример. Ко мне обратилась в Горьком, когда я собирал материал об ударничестве на заводе "Красное Сормово", некая Валя М., технический работник заводоуправления: помогите с жильем! Супруг Вали, Владимир, пошел работать монтажником на строительство Сормовской ТЭЦ по объявлению, напечатанному в "Горьковской правде": всем семейным в течение трех лет гарантировали получение квартир. Но миновали три года, и уже четвертый на исходе - квартиры нет, как говорится в таких случаях, и "неизвестно". В один из дней я за-ехал на ТЭЦ, и, потрясенный моим визитом, начальник стройуправления выдал мне официальный документ: квартира М. будет дана в очередном квартале. Потом я вернулся в Москву, занялся своими обычными делами, но в рабочий кондуит записал: "Квартира М. обещана таким-то в первом квартале". Миновало время, и я позвонил из редакции начальнику стройуправления. Как понимаю, он там решил, что все забыто, и потому еще более, нежели в первый раз, был потрясен, услышав мой голос. Затем я подстраховал дело вторым звонком из редакции, но уже в горисполком, намекнув в разговоре, что история может приобрести "фельетонный характер". Через неделю мне официально сообщили из Горького, что квартиру М. дали. Ни слова благодарности от М. я, естественно, не получил, - они, может, и не знали о моих усилиях, - но, если учесть, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным, я был рад хотя бы тому, что история не принесла мне неприятностей.

"Эпопея" семьи М., (как и борьбы против "холодного дома"), свидетельствует о том, что, если уж журналист берется за добрые дела, должен к ним относиться не как к чему-то мимоходному и "междупрочному", а как к занятию, требующему усилий, последовательности, настойчивости и ума. Это не два пальца, небрежно поданные для рукопожатия, это вся рука, протянутая в помощь.

Возникает вопрос: а почему бы в самом деле не вы-ступить в газете по поводу квартирных дел семьи Вали М., не воплотить угрозу публикации в реальность? Разве мало в этой истории типичного, назидательного и полезного для всех? Ответ мой таков: я бы, возможно, и выступил, будь у меня концепция, вникни я основательно в дело и разберись в деталях. Писать же, не ощутив в полной мере проблемы, неприлично. Как говорил Г. Фиш, "тут нельзя обойтись анафемой, тут нужен анализ". Но я был занят ударничеством на "Красном Сормове", а следом по графику шла работа над повестью "Остановите Малахова!" короче говоря, как ни велик соблазн, разорваться невозможно. Значит ли это, что, не вмешиваясь по каким-то причинам в попутное дело серьезно, журналист может вообще миновать его?

Перехожу к еще одному уроку "Холодного дома". Когда я упорно и настойчиво посещал его, "портя жизнь" сотрудникам и некоторым организациям, я совершенно не надеялся на публикацию, во всяком случае на скорую. Но понимал: увиденное мною и прочувствованное, так или иначе, осядет в памяти и рано или поздно реализуется, увидит свет. Это осознание грело меня и давало дополнительные силы. Гражданская война с "холодным домом" не теряла, таким образом, профессионального оттенка. Удалось же мне спустя шесть лет после опубликования в "Комсомольской правде" очерка "Семеро трудных" написать и напечатать документальную повесть на том же материале без единой дополнительной встречи с прежними героями! Но даже если бы ни строки т о г д а, ни строки п о с л е, если бы все осталось только в моей памяти и умерло бы вместе со мной, я не пожалел бы о силах, потраченных на борьбу с "холодным домом". Эта эпопея закалила меня и сформировала мой образ мышления, развивала самосознание, накапливала ту боль, которая, возможно, прозвучала много позже в звуке сирены, описанной мною в "Малахове". И все же не о настойчивости журналиста я веду сейчас разговор, не о его упорстве, которые являются только с р е д с т в а м и для достижения цели, я говорю о самой ц е л и: делать конкретное добро.

Закончу официальной справкой, которую я взял у товарищей по газете. Она покажется, возможно, длинной, несколько сухой, но в ней квинтэссенция нашего разговора. Итак, за пять месяцев одного только года (с января по май включительно) в результате вмешательства журналистов "Комсомольской правды", без написания и публикации материалов, были приняты соответствующими инстанциями следующие меры:

трудоустроено - 78 человек,

объявлены поощрения - 13 гражданам,

восстановлено на работе - 26 человек,

восстановлено на учебе - 7 человек,

восстановлены стипендии - 12 людям,

сняты незаслуженные взыскания - с 6 человек,

возвращены из мест заключения - 7 человек,

вручены награды - 18 людям,

предоставлена жилплощадь - 77 семьям

(где-то здесь и мои М.),

поставлены на очередь по жилью - 39 семей,

оказана материальная помощь - 29 людям,

предоставлено мест в детсадах и яслях - 12 детям,

госпитализировано - 23 больных,

пересмотрен размер пенсий - 7 пенсионерам,

отправлены на принудлечение - 26 алкоголиков,

опротестовано решений народных судов и отменено

постановлений органов прокуратуры - 101,

сняты с работы - 126 человек,

понижены в должности - 17 человек,

лишены производственных премий - 19 человек,

объявлено административных взысканий - 272 людям,

партийных взысканий - 36 членам партии,

комсомольских взысканий - 45 членам ВЛКСМ,

возбуждено уголовных дел - 81,

осуждены народными судами - 34 человека,

осуждены товарищескими судами - 16 человек,

отчислены с учебы - 15 человек,

лишены родительских прав - 8 отцов и матерей,

направлены в спец. ПТУ - 13 подростков.

Разумеется, все это не врачевание, это - фельдшеризм, который глубоко не выясняет причин болезней, который лечит всего лишь по внешним симптомам и проявлениям заболевания. Но если не в каждом фельдшере заложен врач, то в каждом враче пусть присутствует добрый фельдшер! Когда человеку б о л ь н о, хороши бы мы были, не облегчив боль, если бы позволили страдать, дожидаясь, пока кто-то обнаружит причину заболевания, найдет кардинальный способ лечения и решит проблему глобально!

На этом, пожалуй, и закончим разговор о конкретном добре и зле.

"При исполнении"

Я кладу в чемодан книгу. Непременно беру с собой книгу. Какую? Нет, не просто для чтения, хотя и это неплохо. Для работы. Принцип подбора книг может быть разный. Отправляешься, к примеру, на Дальний Восток, почему бы не взять с собой чеховский "Сахалин"? Едешь писать об ударничестве - и берешь томик В.И. Ленина со статьей "Как организовать соревнование". Путь газетчика в колонию для несовершеннолетних - и в чемодан ложится "Трудная книга" Г. Медынского или "Записки из Мертвого дома" Ф. Достоевского,. Командировка на БАМ - очень кстати будет "Мужество" В. Кетлинской. Едешь разбираться в конфликте или писать о каком-нибудь трудном деле, связанном с чьей-то безнравственностью или даже преступлением, то что поможет тебе сохранить холодное перо при горячих мыслях? Что даст душевное равновесие и умерит твой пыл в изложении обстоятельств дела, подскажет верную тональность - и в статье, и в поведении на месте? Мне лично - тургеневские "Записки охотника" или "Вечное безмолвие" Д. Лондона.