Чтение онлайн

К моему рассказу есть давно придуманный заголовок (не мною, к сожалению): "Оглянись вперед". Бог даст, кто-то, прочитав мое повествование, и вперед посмотрит, и прошлое помянет. А пока - к сюжету.

В середине семидесятых годов группа журналистов, возглавляемая кем-то из комсомольских секретарей, оказалась летом в Венгрии. Взяли в команду меня, спецкора "Комсомольской правды" - газетчика, до той поры "невыездного" (и кто бы сказал из-за чего, но: "Тайны мадридского двора"). Ничего существенного в Венгрии я не ощутил, кроме того, что принимали нас сдержанно: без возгласов радости (при встрече) и без слез печали (при расставании). И правильно делали: венгры народ памятливый.

Тут вдруг я получаю персональное приглашение (прямо на приеме у кого-то из высших партгенносе) поохотиться в знаменитом на весь мир заповеднике. Почему не ведаю; возможно, из-за того, что на одном из правительственных приемов оказался единственным в группе, кто без запинки произнес название крупного города Венгрии: Секешфехервар. Попробуйте сами и убедитесь: без отменной памяти и музыкального слуха вы с первого и даже второго раза не "пройдете", непременно "зацепитесь" и, стало быть, лицензию в этот рай не получите. Так вот!

Итак, в одну из предрассветных ночей на зависть коллег ко мне в номер отеля пожаловали два настоящих егеря (живые!). Никогда в жизни (ни до, ни после) я таких колоритных господ не видывал. Об одежде не говорю, но опереточные перья на шляпах - загляденье: никак не мог отделаться от ощущения того, что участвовать придется в массовке художественного фильма. Мы сели в машину, и меня (предварительно экипировав) повезли в заповедник. По дороге старший егерь показал мне документ с печатью: разрешение на "отстрел" (так и было там сказано) лося или кабана. Короче: "будь спок".

Выехали почти еще ночью в заповедник, а потом несколько километров брели пешком и уже осторожно - до "высотки": так я окрестил вышку с площадкой (не ниже пятнадцати или двадцати метров высоты). Взобрались по шатким деревянным ступенькам. На языке жестов мне показали: через час под нами пойдут на водопой мои будущие жертвы, а по их мнению - счастливчики; ведь на их долю выпала честь пасть от пули почетного гостя; от моей, выходит дело. Я тут же вспомнил Галича с его знаменитой: "Там по пороше гуляет охота, трубят егеря!.." Здесь не трубили: ведь не было "гона". Жертвы добровольно явятся и сами лягут на плаху: водички им попросту "хотца" попить, вот и пришли! Получается, что все мы здесь встретимся по обоюдному согласию, но в надежде на разные результаты. Благодать: каждому свое. Помните, чьей идеологией рожденный лозунг?

Ладно. В руках у меня появился винчестер-двухстволка с красивой ложей и разноцветными лентами вокруг затвора, как будто егеря хотели замаскироваться под цветочный букет. Теперь они только и делали, что ждали взмаха дирижерской палочки, чтобы порадовать меня опереточным дуэтом: "Помнишь ли ты наши мечты?" - "Как улыбалося счастье?" Полная тишина. Курить и шептаться категорически нельзя, все сорвется: "они учуют нас и залягут, застыв в сухой забастовке, и будут лежать, пока мы не уйдем.

Вдруг, представьте, вижу (а меня уже подтюкивают пальчиком в спину): идет!!! Очень солидный кабанчик. Беззаботный, как будто кто-то сказал ему, что все это - кино, "не дрейфь, пацан, твоя роль приятная и простая: прогуляться туда-сюда, а потом посмотреть киношку". А вот о том, что в стволе у другого персонажа сцены пуля в стволе винчестера, а не гречка, коварно умолчал. Мне уже показывают егеря жестами: пора! Я поднял ружье, тщательно приложил ложе к плечу, положил палец на курок, за-дер-жал-ды-ха...
– и..!?

Простите меня, мой читатель, беру тайм-аут: именно в это мгновение вспышкой пронзил меня ток: с самого дна памяти поднялся на поверхность и пронесся вихрем "тот самый" случай; я на доли секунды замер. Так бывает с воспоминаниями, рожденными не умом, а подсознанием; для рассказа о мгновении необходимы слова и время: тысяча слов или триста, один час или минута?
– сам не знаю.

1943-й год. Война. Красноярск. Лето. В сорока километрах от города на берегу Енисея - санаторий-лагерь для ослабленных и больных детей. Самому старшему шесть лет. Я - пионервожатый, мне ровно четырнадцать. Только что стал комсомольцем: первое ответственное поручение райкома. Со мной в лагере пятьдесят девчонок и мальчишек. Начальник лагеря - женщина, от мужа которой с фронта уже год нет вестей. Слепой гармонист, ему не больше двадцати: фронт, ранение. Первые звуки оживающей гармошки: "Ка... (меха вправо) линка...(влево)". Под "Калинку" мы делаем утреннюю зарядку и ждем, когда у гармониста родится мелодия марша на побудку и отбой. Один полноценный мужик на весь лагерь, он же единственная опора для детей, начальницы и слепого солдатика: я.

Опускаю быт: еду, сны, тоску, веру в победу: через неделю или через месяц? Единственный телефон в пяти километрах вниз по Енисею: рыбосовхоз. Один раз в неделю мальчишки бегают в совхоз за сводками "Совинформбюро" и за письмами мужа начальницы, которые так при нас и не пришли. Больше ничто и ничего нас не волнует. Живем, как дышим: вдох - выдох. Мыслей - ноль.

Вдруг в сорока метрах от нас встает на обочине дороги грузовик с тремя мужчинами "на борту". Ремонт. Им заботы, нам - игра. Типы кажутся мне подозрительными. Дезертиры? Или "зэки": вокруг лагеря. Они к нам не лезут. Копаются. Устраиваем (надо же как-то развлекать пацанов): дозор! Мои залезли ночью прямо под грузовик. Первое донесение: "эти" хотят рано утром уходить ("мотор сдох!"), забрав нашу лодку. Перед уходом "почистить" (как услышали, так и сказали юные "пинкертоны" из-под машины). Продукты?!
– не дадим. Лодку?!
– не дадим. Решение принято мною немедленно: гонцы - в совхоз за подмогой. А пока (с ума можно сойти, это опять я "стратег"!): задержать незнакомцев! И сам возложил на себя командование операцией. (Гайдар в четырнадцать лет командовал полком? И мне столько же!) Дадим незваным пришельцам бой!
– иначе продукты потеряем и еще "их" не задержим. Какие ж надо иметь мозги, чтоб такое придумать? Задним числом все мы осмотрительны и разумны. Вспомните собственные четырнадцать. Представьте ту Отечественную, а не эту бандитскую романтику.

К военным действиям готовились быстро. В подполе начальницы нашли бердану (обрез). На всю жизнь запомнил: двадцать четвертый калибр. Нарезной ствол. Два патрона, начиненные дробью на волка. Слепой солдат научил словами заряжать ружье и как потом пулять, глядя в прицел. Ищи, сказал, мушку. Он не видел, а я не знал: у нашей берданы мушка давно была сбита. Первое в жизни ружье, приносящее смерть, да еще в моих безвинных руках! Много позже я бывал в тирах и таскал маме нехитрые призы за меткость. Мама не знала, как относиться к этому. В ее глазах (помню) - гамма чувств: недоумение, гордость, даже страх. С моими мальчиками (напомню читателю: от трех до пяти) мы окружили грузовичок. Залегли, замерли. Господи, почему так долго рассказывается то, что потом проносится в памяти за ничтожные секунды?

Хотите слушать дальше? Продолжаю: пока пятерка мальчишек бежала в совхоз, мы вдруг обнаружили, что грузовик замер. Ни звука, ни чиха, ни храпа. Он пуст! Ушли, а как - не знаем. Ни я, ни мои гвардейцы. И кинулись на берег: всего сто метров. Вброд перешли протоку до узенького островка между нами и Енисеем. Разглядели в темноте: уже сидят в нашей лодке и налаживают весла. Правое (или левое - не помню) действительно выскакивало из крепления. Шепнул мальчикам, чтоб легли и не дышали. Затем... (что бы вы сделали на моем месте, обладая своим опытом и здравым смыслом?)... струсили бы? Я, увы, не струхнул: просто не успел!

А уж потом царство глупости. Встал в полный рост. Поднял бердану. Клацнул затвором. Палец на курок. И закричал, как резаный (возможно, и "петуха" при этом дал): "Руки - вверх! Стреляю!" Полный "амлет", как сказал бы наш учитель литературы и русского языка. Руки они не подняли. И случилось, наконец, то, к чему я шел, не щадя ваше дорогое время, и без всякого удовольствия тратя свое.

Заканчиваю. Я направил бердану в их сторону, закрыл глаза и нажал курок. Звук был громкий. Тугой удар в правое плечо: отдача. И тут же послышалось тарахтение: катер спешил к нам на помощь. Троих повязали без сопротивления. Кто они и откуда, мне не сказали. К счастью (о, чудо!), я не попал: жертв не было. Через месяц в моей школе общее собрание: мне вручили бердану-бабулю, оставшуюся без "зрения", да еще спилили нарезку в стволе (до инвалидности второй группы). Майор зачитал чей-то приказ: за храбрость. Сегодня я понимаю: за глупость и безрассудство. Иногда думаю: если б попал. Что тогда делал? В церкви грех отмаливал в ссудные дни?

Надеюсь, вы не забыли, на чем оборвался рассказ о "венгерских событиях"? Я положил палец на курок винчестера, задержал дыхание и..?! Вот тут-то оно и "сработало": я решительно попутал всю программу охоты. Вручил винчестер ближайшему ко мне егерю и произнес слова (почему-то по-немецки? По-русски они могли не понять?) которые, потом вспоминая историю, с наслаждением повторял родным и коллегам, а сегодня - вам:

"Их бин пацифист!"

Как они смеялись, я рассказывать не стану, вы сами можете представить. Такого экспоната, как я, в их охотничьей практике никогда не было и не будет. Они сами "сняли объект" (по их выражению и на международном языке), причем за мой счет. Я дал слово (палец на губы, потом по горлу), что до отъезда из Венгрии не выдам тайну выстрела, даже под угрозой суда. Что честно и сделал. Отказавшись убить кабанчика (по их мнению, наверное, кабанища), я по нынешний день ощущаю себя не просто миротворцем, но и органическим противником всяческих войн и убийств, какими бы политическими, религиозными, клановыми или территориальными причинами они ни оправдывались.