Чтение онлайн

Я мог бы бесконечно долго цитировать "жутко" интригующие начала банальнейших по своей сути очерков, но довольно - тенденция ясна. Кстати, будем считать, что примеры я выдумал из головы, - зачем обижать коллег, тем более что я сам далеко от них не ушел? Однако опытные и в некотором роде маститые журналисты, тоже переболевшие в молодости "потрясными началами", спокойно отказываются от них и, между прочим, живут не тужат. И реноме свое не теряют, и пользуются неизменным успехом у читателя. Они давно уже поняли, что, во-первых, современный читатель если и "клюет" на интригу, то очень скоро ее раскусывает, и тогда нет предела его раздражению. Они знают, кроме того, что многие начинают читать газетные материалы не с первого абзаца, а с подписи и, если видят знакомую фамилию, уже зарекомендовавшего себя автора, прочитывают все от корки до корки, хотя бы материал начинался так:

"Земля помогает нам понять самих себя, как не помогут никакие книги. Ибо земля нам сопротивляется. Человек познает себя в борьбе с препятствиями. Но для борьбы ему нужны орудия. Нужен рубанок или плуг. Крестьянин, возделывая свое поле, мало-помалу вырывает у природы разгадку иных ее тайн и добывает всеобщую истину. Так и самолет - орудие, которое прокладывает воздушные пути, - приобщает человека к вечным вопросам".

Не станет ли кое-кому скучновато? Не появится ли сомнение: читать или не читать? Ну что же, надо бросить взгляд на имя автора и название вещи: "Планета людей". Антуан де Сент-Экзюпери. Так будем читать дальше?

Наконец, в-третьих, истые профессионалы убедились, что все же есть "крючки", на которые охотно "клюет" читатель: он ловится на мысль, органически соответствующую теме повествования, и на информацию, дающую повод для размышлений и способную возбудить его интерес.

Вот первые строки нескольких произведений:

"Человечество не хочет жить без великих людей: в ту неделю, когда умер Микеланджело, родился Галилео Галилей" (Голованов Я. Этюды об ученых. М., 1970. С. 41);

"Настоящий летчик-испытатель должен свободно летать на всем, что только может летать, и с некоторым трудом на том, что, вообще-то говоря, летать не может". Это изречение, давно ставшее в авиации классическим, принадлежит летчику-испытателю Сергею Александровичу Корзинщикову" (Галлай М., Третье измерение. М., 1973. С. 9);

"Несколько лет назад мне довелось участвовать в обследовании большой группы школьников. Из них многие были нездоровы. Заболевания - от рефракции глаз и кишечно-желудочных до сердечно-сосудистых и нервных, и это - начиная с пятого класса" (Азаров Ю. Учиться, чтобы учить // Новый мир. 1987. № 4).

"За долгие годы поездок по стране в памяти отложился большой слоистый пирог. На многое сейчас смотрится по-иному, нежели смотрелось тогда, в моменты свершений. Именно так приобретается объемность нашего знания времени" (Злобин А. Любой ценой // Новый мир. 1987. № 3);

"Когда мы были уже хорошо знакомы, я спросил, не унизительно ли это обслуживать? "Как посмотреть, - ответил он.
– Вот я вас обслужу, а после приду домой, раскрою "Известия" - и вы меня будете обслуживать. Все мы друг другу служим". Тут я понял, что буду о нем писать" (Аграновский А. А лес растет. М., 1972);

"Людей какой профессии больше всего на свете? Молва гласит: врачей. А вот статистика всех времен буквально вопиет против этого утверждения" (Зюзюкин И. // Комсомольская правда. 1968. 3 марта).

Обратите внимание, слова-то какие скучные: "обслуживать", "статистика", "объемность знания", "группа школьников", "изречение"... Но не боятся этого авторы, не прибегают к мнимо спасительным "вдруг" и "однажды ночью" - спокойно и неторопливо развивают свои мысли, уверенные в том, что читателю не будет скучно и он дойдет до конца.

Но хватит примеров. "У кого тощее тело, - писал М. Монтень, - тот напяливает на себя много одежек; у кого скудная мысль, тот раздувает ее словами!" [1] Даже известные литераторы, уже имеющие в качестве визитной карточки Имя, и то, уверен, сомневаются в том, что читатель ими навсегда завоеван. Имя - не индульгенция на вечную и прочную читательскую любовь. Один, без мыслей очерк, да еще с нелепым интригующим началом, второй, третий - и рассерженный читатель сделает переоценку ценностей. Пожизненно присваивается только худая слава, добрую надо постоянно подтверждать. Чем? Делами, мыслью, и еще раз мыслью!

А что, если журналисты повсеместно откажутся от тщеславной борьбы и не будут завлекать читателя пустыми интригами, а станут заботиться о содержании материалов, о наполнении их мыслями и информацией - что тогда? Проблема первого абзаца перестанет существовать? Не думаю. Не перестанет. Потому что мы мучились, мучаемся и всегда будем мучиться в поисках верной тональности, которая как раз и зависит от первого абзаца. Но это совершенно иного рода мучение! Оно продиктовано заботой об убедительности материала, о его доходчивости, о более сильном его воздействии на читателя. Любой очерк пишется, по-моему, в едином ключе, он не терпит случайной, неоправданной, заранее не продуманной смены температур, он всегда однороден по стилю, по манере, по тональности. Она-то и закладывается первым абзацем, этим черенком, который дает жизнь всему дереву. В первом абзаце, словно в живой клетке, если рассматривать ее относительно всего организма, должен содержаться код, в котором были бы заложены главные свойства всего произведения.

Конечно, это дается нелегко, но эти мучения достойны и оправданны, и вовсе не чета пресловутым "вдруг" и "однажды ночью". Потратить умственную энергию, нервы, время на "мирную цель", а не на молниеносную "войну" за читателя, я полагал бы даже удовольствием. Но дать рецепт, как лучше искать тональность очерка, никто не в состоянии. Констатацию же сложностей можно найти у многих литераторов. К примеру, я нашел в "Записных книжках" А. Аграновского: "Проблема первого абзаца... Почему трудно? Ищешь тон. Тон делает музыку. В нем гражданская позиция публициста..." У М. Горь-кого: "Труднее всего - начало, именно первая фраза. Она, как в музыке, дает тон всему произведению, и обыкновенно ее ищешь весьма долго" [2]. А вот о том, как сократить время поиска, у Горького - ни слова. Вероятно, журналист должен сам почувствовать, какого звучания требует тема. Со стороны можно только сказать: угадал или не угадал.

Приведу несколько примеров из собственной практики, мне и самому интересно посмотреть на себя с точки зрения поиска тональности: никогда прежде об этом не задумывался.

Под рубриками "Социальный портрет" и "Человек среди людей" в "Комсомольской правде" некогда публиковались очерки-исследования - спокойные, в большей степени рассудочные, нежели эмоциональные, долженствующие с первых же строк вызвать у читателя задумчивое настроение. Задумчивое? Ну что ж, посмотрим:

"Начну с того, что каждая семья, конечно, лучше других понимает, какой ей сор выносить из избы, а какой нет. Дело это тонкое, чужой человек в нем не разберется, будь он семи пядей во лбу. Правда, иногда мы живем так, что соседи знают о нас больше, чем мы сами. Но одно дело - соседи, другое - читатель. Вот и ломай голову, как писать о Поляновых?"

"Студент - состояние временное. Я тоже был студентом. Однако, ринувшись в вузовскую тематику, вдруг почувствовал смущение. Оказывается, современные студенты совсем не "те", с которыми я учился каких-нибудь "надцать" лет назад. Стало быть, опираться на собственный опыт нельзя. Это - с одной стороны. С другой - я неожиданно убедился, что многие нынешние вузовские проблемы как две капли воды похожи на "наши" (из очерка "Студент").

Для контраста - очерк "Синяя борода" из Чебоксар, напечатанный несколько лет назад в "Литературной газете". В нем шла речь об одном народном артисте РСФСР, человеке известном, руководителе крупного ансамбля; он измывался над молодыми женщинами, работавшими под его началом, оскорблял их человеческое достоинство, принуждал к сожительству, при этом пил и хулиганил. Первая фраза очерка:

"Руки за спину, уважаемый читатель: я буду знакомить вас с подлецом".

И еще одна тональность - в очерке "Обелиск". Повествование ведется от имени грустного человека, счастливым образом оставшегося в живых и вечно преданного памяти своих погибших товарищей:

"Он любил чай и сам ходил по воду с брезентовым ведром. Однажды, возвращаясь, он лез через бруствер и осколок попал ему в грудь. Уже мертвый, он так медленно сползал на дно траншеи, что мы успели принять ведро, не пролив ни одной капли. Могилу мы вырыли шагах в тридцати от дороги, чуть ближе к Неве, на пологом склоне холма. Воткнули кол, чернильным карандашом написали имя, отчество и фамилию и еще "Батя" - так звали его в нашей батарее. Он был старше нас, даже старше капитана Белоусова, и мы считали его стариком. А сегодня я и сам понимаю, что сорок пять еще не возраст. Потом мы вскипятили воду, выпили его чай и снялись с места. В тот день нас бросили в прорыв. Это было осенью сорок третьего года, а когда через двадцать с небольшим лет я вернулся в эти места, тоже была осень".