Чтение онлайн

На баке и на юте судна устанавливались решетчатые, ребристые конструкции, напоминающие собой сферические радиоантенны. Пространство между капитанским мостиком и световым люком машинного отделения было заставлено круглой башенкой с меридиональной щелью, в прорезе которой поблескивал настоящий линзовый телескоп средней разрешающей способности. Одна каюта была отдана под эхолокационную установку. Другие, с позволения сказать, научные приборы: вариометры, гальванометры, манометры (все для замера неизвестно чего, – степени наивности инспектирующих лиц) были навешаны в проходах палубного пространства, занимали целые приборные доски там и сям… с одной, единственно на них возложенной задачей – быть на виду и застить взор. Кому? Вопрос был открытым, пока «Саале» не получила статус океанографического судна, не прошла регистрации и не подверглась первому таможенному досмотру: формальному, надо сказать, ввиду каботажного характера плавания судна вдоль атлантического побережья южной оконечности Европы и Южной Африки. Две паротурбинные установки, суммарной мощностью 11 тысяч лошадиных сил, сообщали кораблю скорость до 22 узлов. Снятия лишнего такелажа и совмещение морских специальностей позволили значительно уменьшить количество членов экипажа (и в этом также был заинтересован Гарин). Но сердце его предприятия – боевая модель реактора с механизмом маятниковой подвески и фиксацией угла атаки – было упрятано в самой глубине трюма и снабжено дополнительным (маскирующим) кожухом; что вполне могло сойти за любую выдумку, какую мог внушить словоохотливый физик людям, далеким от науки.

В третьей декаде ноября из порта Ливерпуль вышло научно-географическое исследовательское судно «Саале», маневрируя в нейтральных водах, миновало скалу-крепость Гибралтар, и, придерживаясь двухсотмильной береговой зоны, взяло направление Южного полушария, или, если быть точнее – имея пунктом назначения Порт-Ноллот, западного, атлантического побережья ЮАР.

Под штурманской рубкой – двумя палубами ниже, располагалось нечто напоминающее московский Царь-колокол, в оплетке проводов, гибких металлизированных шлангах. Становая плита в несколько тонн, была вделана в систему маятниковой подвески, что позволяло при умеренной бортовой качке держать выверенный угол атаки гравитационным лучом. Идущие полукругом блестящие серповидные направляющие придавали сооружению вид гигантской морской астролябии – прибора, служащего для определения азимута по звездам. Время от времени основание установки пронзала мелкая дрожь, – работал повышающий трансформатор, подзаряжающий батарею электролитических конденсаторов. Через две переборки отсюда лоснились черные тушки, – запасы илема, загнанного в цилиндры под огромным давлением. Но даже так спрессованного запаса едва хватало на один сверхуплотненный пакет илема в магнитной «ловушке» Рауха. Во всяком случае, на один «залп» Гарин рассчитывал. Только будет ли это достаточно для его целей? Беспокоили его и результаты изысканий Радлова: отыщет ли он «слабинку» в литосфере земной коры, в нужном ему районе, – куда можно будет направить упреждающий удар?

Теперь Гарин частенько засиживался перед выносным пультом, в кресле оператора, пощипывая трехнедельную бородку и ловя себя на мысли, что жизнь его как-то совершенно не имеет прецедента относительно судьбы других людей, чудна и даже «каким-то дьяволом» обустроена. А если проще – вон там, за перегородками, за клепаным корпусом – мрачная, гибельная бездна; а он знай себе мчит в креслице, в железном пузырьке воздуха, со скудными гарантиями жизни, в то время как пальцы его лежат на приводных рычагах и взывают к силам материи, упрятанным в еще больших безднах, и даже отнесенных на миллиарды лет – к ранней Вселенной, способных в одночасье погубить человечество, – будь на это его воля.

Пока давал лишь знать поляризационный эффект илема, загнанного в рабочие цилиндры. В кильватерной струе в ночное время наблюдался заметный флюоресцирующий след. Это дало повод самолету-разведчику с военно-морской базы Гибралтар, а в дальнейшем пути следования – мыса Даккар, проследовать курсом корабля. Самолеты отстали, сочтя увиденное за проявление жизни микроорганизмов.

Через неделю пути «Саале» пересекла экватор.

От экваториальной линии до западного побережья ЮАР (бывшей республики буров) добрались сравнительно благополучно. Потрепал лишь 5-ти балльный шторм в районе Гвинейского залива, – сорвало за борт одну шлюпку, много хлопот причинил самолетик-амфибия, раскачивающийся на талях и грозивший поломкой судна; сказалась вообще недоукомплектованность экипажа.

В исходе двухнедельного плавания «Саале» встала на внешнем рейде Порт-Ноллот.

Еще через сутки – на воду был спущен биплан. Поднявшись после короткого разбега, высвечивая канареечным брюшком, самолетик взял курс вглубь Претории. Сказочно богатые пространства в русле реки Оранжевая поглотили единственного человека в двухместной кабине машины.

В исходе третьего часа самолетик возвратился с израсходованными топливными баками и с одиноким пилотом в кабине. Машина была поднята на талях и возвращена в свое гнездовье на киль-блоках. Так продолжалось кряду несколько дней.

Гарин мрачнел, – иметь в виду колоссальное предприятие и зависеть от людей и обстоятельств, самих по себе второстепенных.

Тропические жара и влажность, слепящая гладь океана, безвестность: что с экспедицией Зои? где Радлов? – гипнотизировали, лишали воли. Команда судна премило проводила время в кабаках и борделях англоязычного города, являясь на борт исключительно для несения вахтенной службы. Гарину было плевать – одиночка по натуре, он и всегда-то предпочитал себя самого любой компании. Несказанно утомляли только два ответственных лица на судне – капитан и его помощник. По долгу службы, позволяя себе лишь краткосрочные отлучки, они со скуки, отчасти из любопытства, подлавливали Гарина на палубе, стучались в дверцу каюты, – проникшись как-то вдруг научными интересами и заводя дилетантские разговоры. Гарин злился, но после того, как под угрозой расчета любого должностного лица было запрещено лазить в трюмное отделение и вообще «совать нос не в свои дела», его оставили более-менее в покое. Сказать откровеннее – Гарин избегал выяснения отношений с капитаном, имея в виду неясности своего предприятия. И все же некоторой огласки и, быть может, доверительного разговора было не избежать. Определенные рисковые ходы Гарина уже просматривались, и здесь же капитан нес ответственность за судно и его экипаж.

Утром, седьмого дня полетов, канареечный биплан как всегда поднялся в воздух и ушел в глубь континента.

«Саале» по-прежнему стояла на рейде Порт-Ноллот, – лишь однажды удостоенная чести посещения таможенными чиновниками департамента края. Посетив корабль, натыкаясь везде на непонятную им технику, ознакомившись с судовыми документами и журналом, они удалились, пожимая плечами и вежливо улыбаясь, с видом превосходства взрослых над малолетними детьми. Мужским делом в их глазах была горнорудная и алмазодобывающая промышленность, банковское дело, страхование, строительство, и, на худой конец, промысел омаров и кораллов.

Время приближалось к обеду. Океан черпал полуденный зной, чтобы к вечеру отдать парной ванной. Округ воды, – куда хватало глаз, слепил, заостряясь мелкой зыбью, образуя режущий серп, из-под лезвия которого хотелось бежать, бросив все… Не знающие Гарина могли только посочувствовать ему, – отсутствию аппетита, бессоннице. До боли в пальцах сжимал он серебряную подковку, даденную ему на счастье одной женщиной, – им же сосланной в адские пески пустыни Сахары. Ради человека оттуда, с весточкой от нее и взмывал в небо оранжевый биплан. Кроме того, информация, несколько иного рода, которой он пока не располагал, должна была сказаться на ходе всего его предприятия. Рассчитав это, как положительное сальдо в балансе своих сил, Гарин и оказался здесь у черта на куличках (по русской поговорке), предварительно заслав сюда доверенного своего человека и специалиста.

Но вот, кажется, наконец-то, яркий, радостный, будто розовый газовый шарик, самолетик покачал крыльями и зашел на посадку. С борта метнули крепежную петлю, спустили тали. Экипаж биплана – два человека – по веревочной лестнице влезли на борт.

Первым на палубу спрыгнул загорелый, как только возможно было для коренного петербуржца, человек в пробковом шлеме, с интеллигентской бородкой, в круглых очках, исхудавший, но смеющийся.

– Радлов! Наконец-то!

– Господин Гирш…

Они обнялись.

После того разговора на открытой веранде ресторана в Мюнхене прошло четыре месяца.

Радлов действительно окреп, хотя и осунулся, и чуть даже пожелтел, переболев за три недели до своего появления на борту «Саале» малярией, в легкой форме. О, совсем теперь уже не хляби Выборгской стороны и бледная немочь были в лице этого человека. Но уверенность, но твердость. Его пай в деле господина Гирша (то, что ему позволено было знать) возрос неимоверно. Организация похищения элемента М., партнерская их встреча в Мюнхене, командировка в Южную Родезию, с целью не только научного характера, составления карт сейсмической активности этого региона, но и выуживание сведений почти провокационной направленности, давали Радлову повод думать о компаньонских отношениях с этим загадочным и, по всей видимости, могущественным человеком.

Они уединились в каюте господина «Гирша».

– …Афро-Аравийская платформа, – продолжал Радлов, – представляет собой типичную древнюю тектоническую единицу, заложенную еще в протерозойе…

Разговор проходил в доверительном тоне, – уровня пикника корифеев науки, понимающих друг друга с полуслова и не обуславливающих свои выводы практикой (правда, последнее, только в отношении Радлова).

Он же говорил, не забывая блаженно потягивать через соломинку второй бокал с ледяным джин-тоником. Глаза его блестели и туманились. Он был доволен своей миссией. Да, это был деловой разговор: отчет о проделанной им работе. Он и работа, – так его надо принимать… сослуживца, коллегу. Человек напротив, в кресле-качалке, заложил ногу на ногу, чуть вскинув намечающуюся бородку, слушал.