Чтение онлайн

Письмо к шведскому королю было отправлено на другой день, 25-го. Алькиер спешно готовился к отъезду. Все налаживалось в пользу принца Августенбурга, и, без сомнения, император был крайне удивлен, если бы узнал, что в эти же часы, без его ведома, в самом Париже, у маршала, – зятя короля Жозефа, – замышлялся совершенно иной план. За несколько дней до этого приехал в Париж молодой шведский офицер, поручик Мернер. У него не было никаких поручений от его правительства. Он не был даже представителем партии, а только известной группы людей. Небольшой кружок друзей дал ему поручение найти для Швеции наследника. Несколько военных и профессоров Упсальского университета, всей душой отдавшихся возрождению своей родины, страстных поклонников Франции и ее армии, возымели мысль восстановить силы Швеции у источника воинских доблестей и героизма. Им пришло в голову поискать наследника и будущего короля в императорской главном штабе и с этой целью обратиться к одному из маршалов Наполеона.

Естественно, что из группы маршалов их выбор пал на единственного человека, которого Швеция знала не только по имени. Во время кампании 1807 г, Бернадот, принц Понте-Корво, сражался со шведами в Померании. Он держался как любезный противник и великодушный победитель. Позднее, в 1808 г., когда русские напали на Финляндию, ему было поручено произвести высадку в Сканию. Воспользовавшись неопределенностью инструкций, он не посягнул на шведскую территорию. Он предпочел щадить старых союзников Франции, не приобретая за их счет военной славы, и его бездействие, вызвавшее в Петербурге большое неудовольствие, положило начало его популярности в Швеции. Его-то, главным образом, и имели в виду Мернер и его друзья. Молодой поручик с безрассудной, свойственной его годам, самонадеянностью, вызвался позондировать в Париже почву и взял на себя предложить маршалу новое поприще деятельности и испросить согласия французского правительства и убедить Бернадота и Наполеона. [564]

В Париже Мернер открылся сначала какому-то приятелю, географу Лапати, человеку мало кому известному, занимавшему скромную должность в министерстве иностранных дел. Просмотрев вместе список маршалов и подвергнув его тщательной критике, Мернер и Лапати вынесли твердое убеждение, что из всех знаменитостей только один Бернадот отвечал требуемым условиям, ибо будучи участником славы Наполеона, не был слепым поклонником его политики. Самым трудным делом было заставить поверить в действительное существование, а тем более в важное значение партии, существовавшей только в воображении нескольких человек, увлекавшихся воинственным энтузиазмом”. [565] Так как в Швеции такой партии не существовало, решено было создать ее в Париже. Мернер привлек к своему плану шведского консула Сигнеля, затем графа Вреде, человека с громким именем и высоким положением, посланного шведским правительством для принесения поздравлений императору по случаю брака. 25 июня Вреде взялся повидать Бернадота и сделать ему первые предложения.

Мечтой Бернадота было царствовать. Сначала он прикинулся, как заведено и полагается в подобных случаях, что нисколько не интересуется этим делом; но затем сдался на убеждения, что без него гибель Швеции неминуема. Несколько часов спустя он был у императора. Он сказал ему, что могущественная партия обратилась к нему с предложениями, и просил позволения выступить кандидатом на выборах в сейме. [566]

Сперва император выслушал его с некоторым недоверием: слишком трудно было взглянуть серьезно на эту неожиданную кандидатуру. Но когда он услышал те же речи от некоторых из своих приближенных, содействием которых заручились находящиеся в Париже шведы, он отнесся к их просьбе с большим вниманием. Вместе с кандидатурой Бернадота возникал и новый вопрос. Следовало ли решительно отклонить ее или же воспользоваться ею? Император не допускал и мысли об открытой или даже тайной поддержке принца Понте-Корво. У него не было ни малейшего желания раздражать русских и выводить их из терпения, что неминуемо случилось бы, если бы он собственной властью водворил по соседству с Россией не только французское влияние, но, в лице ее маршала, самое Францию. Однако, покончив с вопросом не оказывать ни явной, ни тайной поддержки Бернадоту, он спрашивает себя, как же ему держаться дальше. Запретить ли Бернадоту выставить свою кандидатуру, или же, не покровительствуя, но и не мешая ему, предоставить ему действовать и попытать счастья на свой страх? В каждом из этих решений он видел выгоды и затруднения, и, по мере обсуждения, и те, и другие выступали все более. [567]

У него были принципиальные возражения против избрания кого-либо из маршалов. С тех пор, как он уверился, что путем брака, создал самому себе законное право на наследственность, он потерял всякую охоту размножать королей из своих подчиненных и выступил в качестве строгого охранителя наследственного права. Кроме того, он боялся, как бы, позволив подняться до столь необычайной высоты одному из своих боевых товарищей, уже достигшему вершины военной иерархии, не возбудить в других идей независимости и мании величия, которые и без того уже сказывались у некоторых из них. Тем не менее, несмотря на всю основательность и важность этих соображений, он думал, что, может быть, в силу обстоятельств, следует поступиться этими соображениями ради высшей пользы, т. е., ради того, чтобы дать Швеции возможность теснее сблизиться с нами. Он думал, что через избранного ею из среды французов вождя ему, несомненно, гораздо легче будет оказать на нее давление и отвлечь от Англии. С другой стороны, если нам когда-нибудь придется сражаться с русскими, Швеция тотчас же сделается нам полезной и в другом отношении. Она должна будет напасть на врага с фланга и затруднить и парализовать его движения. Император думал, что можно будет лучше руководить этой диверсией, что она будет более производительной, что удар будет вернее, если во главе шведов будет стоять маршал империи, воспитанный в его школе, получивший боевое крещение в большой войнe; что такой вождь вернет шведам уверенность в самих себя, приучит к дисциплине их храбрые, но плохо руководимые войска и снова выучит их одерживать победы.

Правда, все эти выгоды могли встретить в самой личности избираемого маршала, принца Понте-Корво, весьма серьезные препятствия. Наполеон слишком давно и слишком хорошо знал Бернадота, чтобы полагаться на его характер или его верность. Он ценил его военные способности, но никогда не любил его. Ни при каких обстоятельствах не встречал он в нем того сердечного порыва, той страстной преданности, какую видел и ценил в других маршалах. Он ставил ему в упрек присущие ему скрытность и неискренность, проявлявшиеся во многих случаях, его резонерский и неподатливый ум, нрав, склонный к оппозиции, – словом, все, что он разумел под рядовым понятием “якобинство”. Осыпав Бернадота милостями и деньгами, он не приобрел его преданности и не раз вынужден был обуздать его непокорный нрав. Со времени Ваграма он держал его почти в немилости, что, конечно, не могло ослабить затаенной вражды злопамятного маршала. Было вполне возможно, что Бернадот не сделается послушным слугой его воли. Наполеон настолько не доверял ему, что одно время мечтал о другом французском кандидате и думал предложить шведам, просившим у него Бернадота, принца Евгения. Но Евгений отказался, не желая менять веры – условие, необходимое для занятая престола в Стокгольме. Пришлось вернуться к принцу Понте-Корво, который в этом отношении мало стеснялся. [568]

Впрочем, хотя Наполеон и не закрывал глаза на возражения, которые являлись по поводу выбора Бернадота, он не считал их неопровержимыми. Он ответил на них двумя одинаково ошибочными рассуждениями, которые не могли не привести его к одной из самых роковых ошибок. Допуская возможность измены со стороны Бернадота, он думал, что это не произойдет так скоро, что, по крайней мере, некоторое время принц будет идти по инерции, что некоторое время он будет повиноваться лозунгу родины, который гласит – вести с Англией беспощадную войну. Император думал, что для того, чтобы сломить уже пошатнувшееся вследствие целого ряда нападений мужество нашего врага, чтобы подчинить его нашей воле, быть может, достаточно будет нанести ему на Севере неожиданный, быстрый удар и хотя временно закрыть ему доступ в Швецию. Что же касается России, то Наполеон не сомневался, что уже один слух о разрыве между Россией и Францией вызовет у шведов воинственное настроение. Для них русские были наследственными, традиционными врагами. Потеря Финляндии была вечной кровоточащей раной в их сердцах. Конечно, они не устоят против представившегося им случая возвратить Финляндию и нападут на Россию в тот момент, когда начнется война между ней и Францией, и, если даже предположить, что Бернадот стал бы колебаться, стал бы руководствоваться эгоистическими соображениями и тайными расчетами, народ увлечет его за собой и заставит вмешаться в дело. Швеция будет более французской, чем ее француз-король, будет более воинственной, чем избранный ею военачальник. Его народ сам схватится за оружие и займет место рядом с нами. При нежелании правительства народ сам решит начать войду, сам выступит мстителем, а Бернадоту, с его опытом и талантами, останется только с успехом руководить ею.

Конечно, избрание Бернадота будет иметь, по меньше мере, то существенное неудобство, что сделает более верным, более неизбежным разрыв с Россией, приближение которого Наполеон ясно чувствует, но которого он все еще не желает. Как бы ни старался Наполеон не дать заметить своей руки в том, что имеет свершиться, трудно допустить, – даже в том случае, если бы он на самом деле вполне устранился от влияния на выборы наследного принца, – чтобы Россия не содрогнулась при виде, как маршал французской империи прочно водворяется на ее границах и располагается против Петербурга во главе враждебного ей народа. Правда, ее тревога не будет так сильна, если император, не вмешиваясь лично, предоставит действовать другим. Но, во всяком случае, она забьет тревогу, и союз, или, вернее, то, что осталось от него, едва ли переживет это новое испытание. На этот счет Наполеон ничуть не заблуждается. К несчастью, он начал смотреть на будущее с непростительным фатализмом. Видя, что Александр с каждым днем ускользает от него, он думал, что их дружба могла кончиться, уступив место только войне, что непреодолимая сила толкает обе империи друг против друга, и уже недалеко то время, когда он скажет: “У меня будет война с Россией по причинам, не зависящим от человеческой воли, так как корень их лежит в самой природе вещей”. [569] Убежденный, что война, если уж ей суждено быть, вспыхнет но причинам, стоящим вне человеческой воли, что он не считает нужным противиться событию, которое, несомненно, ускорит войну, но которое зато даст ему возможность вести ее при более благоприятных условиях. Он не принадлежит к разряду людей, которые пренебрегают попавшимся в их руки оружием, он хватался за него даже тогда, когда в нем не было уверенности, что ему придется воспользоваться им. Поэтому, взвесив все, он решает не запрещать Бернадоту выступить кандидатом. Такое решение не доставляет ему удовольствия, ибо, по правде говоря, он не знает, что ему следует предпочесть; тем более, что он с большим недоверием относится к шансам маршала. Он решает, что не окажет ему никакой поддержки, не материальной, ни моральной; что он не будет обращать внимания на Швецию, предоставит ее самой себе, ее собственному вдохновению. Пусть она сама устраивает свою судьбу и влияет на судьбы Европы. Единственный раз в течение своей карьеры он отдается во власть событий; он не хочет не только действовать, но даже желать, как будто увлекавшие его события настолько превышали все человеческие расчеты, что даже его гений не мог совладать с ними.

Вопрос, который может серьезно повредить его отношениям с Россией, он предоставляет на произвол судьбы и вверяется слепому Провидению. В игре, в которой и он косвенным образом принимает участие, он ставит свои отношения к России на случайную карту. Он предоставляет делу случая, результату народного избрания, ветру, который подует в шведском сейме, право решить, должен ли он вести войну с Россией или нет.

Как примирить это новое настроение, это решение ничего не предпринимать с шагами, которые он велел сделать в пользу принца Августенбурга – с письмом, адресованным королю, с миссией, вверенной барону Алькиеру? Письмо было отправлено, но ведь оно должно приобрести значение только при известном толковании, дать которое поручено было Алькиеру – Алькиер же не успел еще уехать из Парижа. Он немедленно получает приказание остаться. Таким образом, во время сессии сейма у императора не будет в Швеции посланника. Он добровольно держит свою дипломатию вне места действия и лишает себя даже возможности вмешаться в дела. Но чтобы вернуться к положению безусловной бездеятельности, ему пришлось прекратить уже начатое дело, отдернуть простертую руку, и это понятное движение, которым он предоставляет Бернадоту свободу действий, точно определяет его долю ответственности в последующих событиях.

Для партии, которая всю свою надежду возлагала на имя Наполеона, на его поддержку, одного нейтралитета императора без всякого поощрения было слишком мало. Бернадот же был доволен и этим. Он уехал из Парижа в свое имение Ла-Гранж и спокойно прожил там, поручив другим усиленно работать в Стокгольме. Он несколько раз писал императору, но ограничивался тем, что сообщал ему новости, держал его в курсе дела и не просил ответа на свои письма. [570] Но Вреде, Мернер и их соучастники были более требовательны. Они добивались более определенного слова, какого-нибудь знака одобрения, которые послужили бы им залогом успеха. Для того, чтобы добиться содействия императора, они сочли нужным посвятить в свою тайну шведского посланника в Париже, барона Лагельбиельке – единственного человека, который имел право действовать официальным путем и просить ответа. Узнав о странной, завязавшейся бок о бок с ним интриге, Лагельбиельке остолбенел от изумления и пришел в себя только для того, чтобы погрузиться в бесконечные размышления. Относясь в глубине души враждебно к Франции, он не мог одобрить желания маршала вступить на шведский престол. С другой стороны, ревниво оберегал свои личные интересы, он считал неблагоразумным ссориться с партией, которой, быть может, принадлежит будущее и которая, несомненно, одержит верх, если только таково будет желание Наполеона. Так как он желал установить свое поведение с наибольшей для себя выгодой, то с этого времени единственной его мыслью, единственной целью было узнать, заинтересован ли Наполеон в успехе маршала и принимает ли Его Величество участие в этом деле. Аудиенция, которых он добился у императора, не пролили света на этот вопрос; тогда он набросился на министра иностранных дел и стал повсюду преследовать Шампаньи – в министерстве, в свете, на балах. 1 июля, на балу в австрийском посольстве, закончившемся так трагически, он протолкался сквозь толпу приглашенных до герцога Кадорского. Он употреблял все усилия заставить того высказаться, но получал только уклончивые ответы. “Мы предоставили дела их течению. Я нахожусь в полном неведении относительно мнения императора…” – говорил герцог и тотчас же “отворачивался от него, отвечая на приветствия или раскланиваясь с другими”. [571] Но швед не отставал от него, стараясь обратить на себя его внимание, как вдруг поднявшийся со всех сторон зловещий крик: “Пожар!” поневоле заставил его прервать разговор. Лагельбиельке должен был отказаться от удовлетворения своего любопытства, хотя молчание, которое хранили в его присутствии, приводило его в отчаяние. Он приписывал это умышленному равнодушию и пренебрежению к Швеции, “Нас слишком презирают здесь”, – печально говорил он. [572] В промежуток времени между концом июня и первыми числами июля он спешно отправит в Стокгольм несколько курьеров. С ними он доносил о непредвиденных событиях, об образовавшейся партии Бернадота, но не был в состоянии пролить свет на желания императора.

В период описываемых событий шведское правительство далеко было от мысли серьезно отнестись к кандидатуре маршала, хотя она и начала уже пролагать себе дорогу в низших слоях народа и в войске. Но такой взгляд правительства ничуть не ослабил его горячего желания узнать, кого из конкурентов предпочитает император. Нетерпение его возросло еще более под влиянием тревожных симптомов. В Стокгольме только что произошел взрыв дремавших в народных массах инстинктов беспорядка и анархии. 20 июня было привезено в столицу тело наследного принца. Во время похоронного шествия из кортежа был вырван и зверски умерщвлен разъяренной толпой фельдмаршал, граф Ферзен, на которого, главным образом, падали несправедливые подозрения. Это было делом демагогии, выступившей на сцену с присущими ей насилием и покушениями. Перепуганные этим зрелищем Карл XIII и его советники с возрастающим беспокойством обращали взоры на Наполеона. Они хотели видеть в нем богоподобного спасителя своей страны, – того, чье одно слово могло укротить разыгравшиеся страсти, того, кто мог на каком-нибудь одном лице примирить разнородные мнения и снова создать нравственное единство нации. В душевной тревоге они обратились к единственному, жившему в Швеции, представителю Франции, т. е. к скромному секретарю посольства, исполнявшему обязанности поверенного в делах. Дезожье – так звали агента – надоели визитами и замучили вопросами; его умоляли сказать хоть одно слово, которое было бы принято, как приказание. Швеция припадала к стопам Наполеона; она просила сообщить ей его намерения, выражала желание сообразоваться с ними и ходатайствовала только о праве повиноваться. “Пусть император даст нам одного из своих королей, и Швеция будет спасена” [573] – говорил Дезожье старший флигель-адъютант короля Сюремен, не допускавший и мысли, чтобы поверенный в делах не был посвящен в тайну своего двора.