Чтение онлайн

— Под кем лед трещит, а под нами ломится!

Дмитрий Дмитриевич сшивал ремни, что-то клепал и завинчивал, пилил и заколачивал, а потом запускал двигатель. Комбайн начинал трястись и дрожать, как в лихорадке, скрипели, скрежетали и визжали шестерни и цепи. Сидевшие под скирдой рядком — чтоб было теплей — женщины вставали, брали вилы и принимались кидать в пасть грохочущему комбайну один за другим навильники пшеницы. Тонкой, очень тонкой струйкой цедилось в бункер пшеничное зерно, однако за день бункер наполнялся почти доверху. Подъезжал к комбайну Степан на бестарке — на санях с деревянным коробом. Все работавшие невольно засматривались, как тускло-желтое зерно мощным потоком падало из бункера в короб бестарки. Глядя на этот золотистый поток, Николаева вздохнула как-то:

— А что, девоньки, неужто не дадут нам пшенички хотя бы килограмма по два? Поесть бы блиночков пшеничных…

Антонов, который все дни проводил у комбайна, резко повернулся к ней:

— Ни единого грамма! Никому! Все для фронта, каждое зерно!

Николаева смутилась, виновато произнесла:

— Что ты, Васильич, неужто не понимаем?! Это так, лишь помечталось! Ясное дело, в первую очередь тем, кто на фронте!..

Заговорили о фронте, женщины взгрустнули. Николаева рассказывала:

— Третьего дня Авдеич, который в центральной живет, говорил, будто видел одного раненого, из госпиталя только вышел. Так тот раненый ему сказывал: непременно должна война переломиться, слышь, в нашу пользу. Потому, есть у нас такое оружие секретное — все сжигает! Все огнем горит — и дерево, и земля, и железо!

Евдокия Сомова встревожилась:

— Коль земля горит — как хлеб расти будет?

— Земля не сгорит! — возразил Дмитрий Дмитриевич. — А тараканов этих, фашистов, только огнем и выведешь, чем же еще?!

Алексею скучно было стеречь одному в поле лошадей. Подогнав их к копнам с сеном, он ехал к комбайну и, почти как Антонов, весь день проводил там, лишь изредка наведываясь к лошадям. Он завидовал Степану, который отвозил зерно в центральную бригаду. Дождавшись, когда короб наполнится, Степан забирался на сани, погонял палкой быков:

— Цоб, пошли!

— Вот и наше секретное оружие поехало на фронт! — говорила Тамара, провожая сани с зерном долгим взглядом.

Алексей все удивлялся, что Степан каждый раз приезжал к комбайну легко одетым, в одной телогрейке. Он даже спросил Степана:

— Что это ты по-летнему гуляешь?

Степан густо покраснел. Ответил, не глядя на Алексея:

— Заеду домой, оденусь…

Когда кончили обмолачивать эту скирду пшеницы, комбайн перетащили ко второй. На место бывшего обмолота Алексей пригнал лошадей: на земле оставалось еще много зерна. Лошади теперь целыми днями рылись в кучах прошлогодней соломы, пофыркивая и пугая храпом полевых мышей, которых было здесь несметное количество.

Однажды к нему на старый ток завернул на быках Степан. Он сообщил:

— Леха, у вас дома — постояльцы! Военные.

— Какие военные? — удивился Алексей. — Надолго?

— Не знаю, наверно, надолго. Будут охранять линию связи. Я сам видел: протянули телефонный кабель через все поле. Говорят, от Палласовки до Николаевки!

После такой новости Алексей тотчас же решил наведаться домой.

Еще только войдя в сени, убедился, что Степан говорил правду: там стояли прислоненные к стейке две пары лыж с настоящими креплениями.

В комнате он застал мать, оживленно разговаривающую с двумя солдатами: один невысокий, коренастый, еще молодой, и второй — постарше, в очках на круглом безбровом лице. На гвоздях висели солдатские шинели, иод лавкой виднелись два вещевых мешка, в углу стояли две боевые винтовки. На лавке у окна Алеша увидел гармонь, а рядом стоял телефон в зеленом деревянном ящике, с рукояткой сбоку.

Анна Петровна недавно пришла из коровника. Немного смущаясь незнакомых людей, она что-то рассказывала им — должно быть жаловалась на холод в доме да на свое нездоровье. Увидев Алексея, улыбнулась:

— А это мой защитник явился!

Молодой коренастый солдат поднялся с лавки, подошел к Алексею, протянул ему широкую ладонь с короткими мозолистыми пальцами и сказал:

— Здравствуй! Меня кличут Федором. Федя.

Второй солдат, блеснув стеклами очков, молча поклонился издали, верней, даже не поклонился, а слегка кивнул головой. И по этому сдержанному движению, по внимательному и умному взгляду поверх очков в тонкой золоченой оправе, Алексей сразу понял, что этот второй — старший. Старший не по возрасту и не по званию, а по какому-то негласному уговору между ними. У него была странная фамилия — Комптон, и от всего его сдержанного поведения веяло, как Алексею казалось, настоящей тайной.

С этого дня на хуторе началась другая жизнь.

10

Теперь в их доме то и дело звонил телефон, Федя или Комптон брал трубку, слушал, разговаривал с какой-то «резедой» или «ромашкой». О чем они говорили, что говорили им — не всегда было понятно, однако телефонная нить прочно связала хутор с тем большим миром, в котором происходило главное сражение на Волге. Ждали перемены к лучшему, и потому даже появление Феди и Комптона колхозники связывали с этой переменой.

В доме у Тороповых стало собираться по вечерам все больше народу.

В первый же вечер пришла Тамара Полякова.

— О, да у тебя, тетя Аня, в доме мужики завелись! — сказала она, озорно поглядывая на красноармейцев. — Теперь ты можешь крепить оборону!..

Комптон, мельком взглянув на нее, углубился в чтение своей записной книжки, в которую он время от времени что-то вписывал карандашом. Федя, сидя на лавке, широко улыбнулся гостье.

— В доме и без нас мужик есть, — сказал он. — Вон Алексей — чем не мужик!

— Леша — моя симпатия! — подтвердила Тамара. — Только мне интерес бывалых людей посмотреть. Которые воевали.

— Не столько воевали, сколько отступали, — сказал Федя. — Дальше, кажись, и некуда — за Волгу пришли…

Все притихли на миг, словно война, которая шла где-то там, у Сталинграда, дохнула на них холодом.

Шевельнулся в углу Комптон, спрятал книжку в карман.

— Попали мы с тобой, Федор, — сказал он, — в самые настоящие хозарские степи! Куда вещий Олег ходил мстить неразумным хозарам.

Алексей удивился: он наизусть знал это стихотворение, но где были раньше эти самые хозары — не имел никакого представления.

— Послушаешь умных людей, глядишь и сама наберешься ума! — заявила Тамара. — Посижу я у вас, тетя Аня!

— Ой, да ради бога! — отозвалась мать. — Нам же веселей.

Тамара осталась у них допоздна. На следующий день она снова пришла и с тех пор ходила к ним на посиделки постоянно. Федя провожал ее домой.

Зачастила к ним и Евдокия Сомова, наведывалась Аня, но она приходила редко и подолгу не задерживалась: стеснялась. Даже старик Павлов, идя на ночное дежурство, заглядывал к Тороповым. Всем была охота потолковать с военными людьми, послушать их мнение, а то и просто посидеть, подождать, не принесет ли телефонный аппарат какую-нибудь новость.