Второй шанс
Шрифт:
Наконец, тетя Клава выговорилась, вышла из палатки и, как обычно, постояла немного у двери, слушая, как Эрика закроет изнутри дверь на засов. Поудобнее перехватила тяжелые сумки и быстро пошла к своему дому.
А Эрика выждав несколько минут в напряженной тишине, погасила свет, открыла дверь, неслышно выскользнула из палатки, обогнула угол и, откинув размокшую коробку, жадно схватила свою никем не взятую добычу. Теперь она могла успокоиться и не бояться за нее!
Снова закрывшись в палатке на засов, Эрика включила тусклую лампочку и уже при свете стала внимательно рассматривать одежду и содержимое сумки мертвой девушки.
Одежда была дорогая, приятная на ощупь, правда, немного испачканная землей, но Эрика быстро справилась с этой неприятностью, потерев грязные места чистой тряпочкой, смоченной минералкой. Она аккуратно разложила одежду на сигаретные коробки подсохнуть и придвинула к себе дорогую блестящую сумку. Раскрыла ее, по одной стала доставать из нее вещи и раскладывать перед собой на застеленный газетой стол.
Вещей в сумке было много, но то, что она вынула последним из бокового кармашка сумки, заставило ее задрожать от радостного возбуждения – в руках у нее оказался паспорт! Настоящий российский паспорт с фотографией и пропиской!
Как давно Эрика мечтала о таком документе!
Рука девушки машинально потянулась к бутылке с пивом, но она вовремя сообразила, что пиво для нее сейчас самый большой враг, и отдернула руку.
Алкоголь резко менял ее настроение – делал Эрику агрессивной, злой и отрешенной, пытающейся вспомнить свое прошлое, а наказанием за эти попытки вспомнить была накатывающая огромной, безжалостной волной головная боль. Отодвигая реальность на край сознания, боль туманила безумством остановившиеся глаза, заполняя возникшую пустоту ослепительными, трепещущими сгустками воспоминаний и протыкая мозг раскаленными прутьями. И тогда Эрика стискивала голову руками, боясь, что та от непереносимой боли расколется пополам, и, качаясь вперед-назад, словно китайский болванчик, начинала подвывать, пытаясь заглушить надвигающуюся волну боли и собственные страхи перед ней.
Возможно, из-за этого животного воя и устрашающе безумных глаз во время этих кратковременных приступов, ее никто и не трогал из помоичной братии, считая ее в таком состоянии способной на все (в том числе и на убийство); а возможно, не трогали Эрику из-за покровительства Кольки-Прыща, делавшего такие «клевые» наколки, что диву давались видавшие виды зеки – даже самые простые наколки под умелыми Колькиными руками превращались в произведения искусства с четкими линиями и готическими каллиграфическими надписями. Но Эрике хотелось думать, что «местные» не трогали ее из суеверного страха и уважения, если не к ней, то к ее картам и предсказаниям уж точно – в ее руках бумажные картинки, как бы, оживали, открывая ей людское прошлое и будущее – к ее предсказаниям прислушивались, их побаивались, но даже недоверчивыми и скептически настроенными воспринимались всерьез. Никто не знал, что карты были совсем не главными в ее «гаданиях-предсказаниях», а были лишь привычным атрибутом гадания, и совсем даже не карты «показывали» ей «грехи» и будущее человека…
Держа в руках паспорт мертвой девицы, Эрика испытывала, прямо, таки, физическое удовлетворение – с каким наслаждением она теперь сунет в нос курносому зазнайке-полицейскому настоящий документ с пропиской и фотографией и с удовольствием посмотрит на его реакцию!
Теперь то ей не надо будет ни от кого убегать!
Это раньше она убегала от него – такого важного и строгого, при исполнении служебных обязанностей – а теперь фигушки!
Это раньше, когда он высокий и плечистый входил в вагон с напарником и контролером и спрашивал «документики» у кого-нибудь из пассажиров, сердце ее тревожно замирало от знакомого баска, а потом начинало биться, как сумасшедшее, в предвкушении «опасной погони».
У нее он «документиков» никогда не спрашивал – просто, увидев ее яркую цветастую юбку и красный платок на голове, хмурил брови, заливался краской гнева и пытался поймать девку-гадалку, занимающуюся «не санкционированными действиями» в общественном транспорте, то есть в электричке – догони он ее, то обязательно отвел бы в отделение транспортной полиции для выяснения личности и «наложении» денежного штрафа.
Вот так с его стороны все было серьезно!
Смешно! Для выяснения личности!
Если бы она сама знала свою личность, то уж точно не околачивалась бы на вокзалах и платформах, а первой же электричкой поехала бы домой!
Домой!
Какое манящее, непривычно безопасное слово!
Дом! Это большая кровать с чистым выглаженным бельем, огромной, мягкой подушкой и толстым, теплым-претеплым одеялом… а еще там можно ходить босиком по чистому полу… и мыться сколько хочешь… и лежать в горячей, пенной ванне с пузырьками… и радужная пена, шурша, тает, неспеша оседает, и уставшее тело размокает в горячей воде, расслабляется, наполняясь покоем и блаженством…
Почему горячая, пенная ванна именно с пузырьками и откуда эти самые пузырьки берутся, Эрика не знала – просто она так чувствовала: горячая, пенная ванна с пузырьками.
Ведь был же у нее когда-то свой дом?! И своя постель, и своя ванна, и своя другая жизнь… И может быть, даже близкие люди были… Может быть, кто-то из родных до сих пор живет в этом ее доме и даже ждет ее возвращения!
Таких опасных мыслей Эрика старалась избегать – как только она пыталась что-то вспомнить о своем прошлом, голова начинала гудеть, предвещая очередной приступ боли.
Вот и сейчас, подумав о «своей личности», Эрика стянула с головы шелковый красный платок и привычно переключила мысли на другое.
– Интересно, сколько лет этой девахе? – задумчиво спросила она у самой себя, раскрыла чужой паспорт и занялась вычислениями. – Двадцать пять… А мне сколько? Старше она меня или младше?
Эрика взяла со стола круглую блестящую пудреницу и, открыв ее, внимательно посмотрела в зеркало на свое отражение – из зеркала на нее смотрела довольно симпатичная, худенькая девушка неопределенного возраста со светло-русыми, выгоревшими на солнце, волосами в пределах от шестнадцати до двадцати пяти. На бледном лице выделялись большие карие глаза с влажной грустинкой, нос и рот, как бы отсутствовали – нос был маленький аккуратненький, губы плотно сжаты в узкую полоску.
Эрика схватила со стола золотой тюбик с губной помадой и, поглядывая на фотографию в паспорте, густо накрасила свои бледные губы помадой – лицо в зеркале волшебным образом преобразилось: с красными губами оно стало игривым и довольно привлекательным. Эрика вытянула губы трубочкой, сложила капризным бантиком и улыбнулась своему отражению – ну, чем не обезьянка перед зеркалом!
Она снова посмотрела на фотографию в паспорте и неожиданно для себя потянулась за париком девицы.
Когда после пятой попытки Эрика все же надела парик и посмотрела на себя в зеркало, то ахнула – с каштановыми волосами и накрашенными губами она стала так похожа на мертвую девушку, что отличить их можно было, лишь по цвету глаз.
Она перестала быть собой и стала двойником мертвой девушки!
Медленно повернув голову, Эрика посмотрела на чужую одежду, и шальная мысль тут же завертелась в ее мозгу.
А что, если?..
Сбросив свои вещи, она надела одежду мертвой девицы. Надела все – даже белье, хотя одежда ей была явно велика, но Эрику это не остановило!
Она примеряла на себя новый облик, словно хамелеон маскировалась под ситуацию, влезая в чужую шкурку. Чужая «шкурка» была не ее размера, терла в некоторых местах и висела в других, но обладала неоспоримым преимуществом: меняла не только внешность, влезшего в нее человека, но и собственную самооценку этого человека – с новой внешностью и новым документом Эрика становилась совершенно другим человеком. Человеком свободным и уверенным, сознающим свою принадлежность к добропорядочным гражданам огромной страны.