Вуншпунш, или Тениалкогадский волшебный напиток
Шрифт:
Он влил себе в глотку полный стакан и забормотал:
Пинта всем пинтам, Исполнь мои финты. Пусть сей кошара будет… ик!.. всех статней, здоровей, Его горлышко никогда не болей. Веселись, мой кот, пой тенором и пей, А мех твой пусть будет бега снежней… снега белей!Мориц, который только что чувствовал себя смертельно больным и не мог взять ни единой нотки, внезапно ощутил, как его жалкое, маленькое, толстое тельце выпрямляется, растёт и обретает облик прекрасного кота. Его мех больше не пестрел смешными пятнами, но был поистине белоснежным и мерцал, как атлас, а усы… усы Морица сделали бы честь любому тигру.
Он встряхнулся и молвил голосом, который прозвучал так глубоко и певуче, что тотчас очаровал его самого:
— Якоб, дорогой мой друг, ну как ты меня находишь?
Ворон подмигнул и тихо каркнул:
— Высший класс, Мориц, прямо устрашающе.
— А знаешь что, Якоб, — заметил кот и гордо встопорщил усы, — с этого часа лучше опять называй меня Маурицио ди Мауро.
Он набрал полную грудь воздуха и томно замяукал:
Кот и ворон выскочили в окно. Но, к счастью, маг и ведьма этого даже не заметили.
Между ними опять вспыхнул лютый спор. Каждый заплетающимся языком обвинял другого в совершённой ошибке.
— Это ты прохвостионал? — вопила Тиранья. — Как бы мне не рассмеяться, Бублик, ха-ха. Да ты просто… ик!.. бубликодырка, вот ты кто… и неумёха.
— Что ты себе позволяешь? — ревел в ответ Шуткозлобер. — Не смей меня обскоблять… оскорблять, ты, старая ледитанка… дилетантка… ик!.. задевать мою провас… профас… профессиональную честь!
Каждый решил окончательно разделаться с соперником. Они собирались взаимно наколдовать друг другу дряхлость, отвратительную внешность и смертельные болезни. Поэтому они одновременно хватили по полному стакану и проорали хором:
Пинта всем пушам, Моё лежанье скушай! Будь вечно молод(а) и здоров(а) — ТЫ, Будь чудом бобр… доброты и крыса… красоты! Мудрость, добродетель, ум И возвышенность… ик!.. дум!И вот уже они сидят друг против друга, до глубины души потрясённые постигшим их внезапным преображением, — оба прекрасные и юные, как сказочные принц и принцесса.
Тиранья безмолвно ощупала свою стройную точёную фигурку, а Шуткозлобер провел рукой по голове и возопил:
— Эй, что это там такое растёт у меня на черепушке? Ик!.. Оля-ля, какие роскошные ло…коконы! Дайте же мне мерзколо и чесотку… то есть дерзколо и чечётку… в общем, зеркало и расчёску…
Его голый череп внезапно покрылся буйной гривой чёрных волос.
Тиранья провела пальцами по своему юному, без единой морщины, лицу и завопила:
— Да моя кожа… ик!.. гладкая, как попка младенца!
И тут оба внезапно остановились и улыбнулись друг другу с любовью, словно увиделись впервые в жизни.
— Безебамсик, — залепетала тётка. — Да ты настоящий раскрасавчик! Я только нахожу… ик!.. что ты слегка удав… удваиваешься.
— О, молчи, желаннейшая дева! — пробормотал племянник. — Ты для меня фатаморгана, ибо вдруг испустила сияние… или даже два сияния. Но в любом случае, я глубоко тебя чту, дорогая Титикака. Я переделался в глубокочувствительную душу. Я так чувствую, так чувствую! Ик!
— И у меня то же, — отозвалась она. — О, если б я могла обнять весь мир, как это было бы сладко глубинам моего сердца!.. Ик!
— Тютелька! — с трудом выговорил Шуткозлобер. — Ты в высшей и высочайшей степени створоженная… восторженная тётя, и я должен непременно на веки вечные и немедленно с тобою примириться.
— Ах ты мой сладкий Бэби! — отозвалась тётка. — Мы н-начнем новую жизнь, ага? Мы ведь оба были… ик!.. такие гадкие, такие дурные!
— О да, мы были гадкие, гадкие! Отвратительные негодяи и мерзавцы — вот кем мы были! Ик!.. О, как ужасно я стыжусь самого себя, тётушка…
— О, приди, приди на мою девственную грудь, ма- лородный бородой человек… — возрыдала Тиранья. — Ик!.. То есть благородный молодой человек… С этого мгновения всё будет по-другому. Мы будем хорошие, милые, я с тобой, ты со мной, а мы обое — со всеми.
Шуткозлобер рыдал всё отчаяннее.
— О, я так взволнован всем этим насчёт нас!
Тиранья потрепала его по щеке и просюсюкала:
— Не плачь, прошу, так горько, мой лепесточек. Не выпрыгивай из себя, в этом нет нужды, ведь мы только что наворотили целую гигантскую гору всякого добра.
— Когда? — спросил Шуткозлобер, вытирая глаза.
— Ну… сегодня вечером, — пояснила ведьма.
— Каким образом?
— Ведь пунш все наши добрые пожелания выполнил стопронец… стопронемецтно буквально, понимаешь? Он ничего не перевернул.
— Откуда ты это знаешь?
— Ну, — сказала тётка, — погляди на нас двоих, вот откуда. Ик! МЫ С ТОБОЙ — чем не доказательство?
И лишь в этот миг ведьма сама внезапно осознала, ЧТО ОНА ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛА. Она уставилась на племянника, а племянник на неё. Шуткозлобер позеленел с лица, а Тиранья пожелтела.
— Но… но… но… это означает… — забормотал Шуткозлобер, запинаясь на каждом слове. — Это означает, что мы вообще не выполнили своих обязательств по договору!
— Много хуже! — заскулила Тиранья. — Мы спустили вдобавок всё, что многолетними трудами положили на свой счёт. Стопроцентно!
— В таком случае мы погибли, погибли безвозвратно! — взревел Шуткозлобер.
— Спасите! — завопила ведьма. — Я не хочу, я не хочу санкций! Вон, гляди, ещё по-по-послед… леле… леднему стакану пунша осталось для каждого. Если мы воспользуемся им, чтобы что-нибудь совсем га… гага… гадкое, чтобы пожелать что-нибудь запредельно злое, тогда мы ещё, может быть, сумеем спастись.
Оба в безумной спешке в последний раз наполнили свои стаканы.
Они думали и думали, тужились и тужились, но ни один не мог высказать ни одного запредельно злого пожелания.
— Не получается, — вздохнул Шуткозлобер. — Ничего дурного больше в голову не лезет, Тити.
— И я не могу, не могу, Буби! — взвыла тётка. — А знаешь по-почему? Мы с тобой теперь просто СЛИШКОМ ХОРОШИЕ для того, чтобы желать гадости!
— Ужасно! — зарыдал он. — Я хотел бы… я хотел бы… снова стать таким, как прежде!