Чтение онлайн

Вторая эпистемологическая предпосылка нашей наблюдательной позиции может быть сформулирована следующим образом. В рассмотрении любой историко-философской проблемы следует отдавать предпочтение философии как тому общему, что включает в себя историю как частный случай, а в рассмотрении философии отдавать предпочтение ее самоосознанию, т.е. сумме ее мыслей о самой себе, которые и должны лечь в основание нашего философствования о данной философии. Это — предпосылка философской привилегированности: история философии — это осознание себя (данной) философией, изменяющейся во времени.

Вообще, поскольку мы не занимаемся специально хронологией буддийского философского мышления, такие слова, как «начало», «развитие», «расцвет», «упадок», являются для нас не более чем искусственно введенными и случайно выбранными точками или моментами нашего собственного философствования по поводу содержания махаянских текстов этого семинара. Сейчас эти тексты являются объектом нашего неуемного философского любопытства (заметьте, здесь «философское любопытство» — это обозначение особой интенциональности). Но все-таки возможно ли с учетом сделанной выше оговорки и в свете эпистемологического постулата философской привилегированности, говорить о начале философии Большой Колесницы? Сам я по культуре, воспитанию и образованию являюсь человеком, склонным к историко-генетической модели всего познаваемого и с трудом отхожу от нее — но только в рассмотрении другого, чужого, «не моего» философского мышления. Ничего не поделаешь, ведь великие философы Большой Колесницы ни в коей мере не были людьми, мыслящими исторически. Ибо были они людьми мыслящими традиционно. Т.е. для них генезис любой концепции четко редуцируется к условной последовательности передачи знания от учителей ученикам, а от них к их ученикам, последовательности, начало которой безнадежно утеряно в бездонном недатируемом прошлом доисторических кальп. Что касается нас, то мы бы могли представить себе этот редуцированный к традиции квазиисторический генезис в виде набора основных тем, к которым нас будут вновь и вновь отсылать буддийские священные (т.е. приписываемые Будде) тексты, сутры и ученые трактаты, шастры. Собственно говоря, последовательность таких отсылок и лежит в основе традиции как квазиисторического процесса, в то время как основные темы являются как бы точками, в которых кристаллизуется философское содержание текстов. В содержании фрагментов сутр этого семинара мы выделяем пять таких основных тем.

(1) Срединность. В Первой проповеди Будды (см. I) срединность — это позиция. Пусть необыкновенная, единственно правильная, исключительная, но все же — позиция. Во фрагменте из Кашьяпа-Париварта-Сутры, которым открывается этот семинар, срединность поднята на уровень трансцендентальной умопостигаемой сущности, но вместе с тем — и это совсем не противоречие, а обычный буддийский перенос (строго говоря, это и есть «метафора» в буквальном смысле слова) члена одного класса в другой на основании общего для них обоих признака — она может и быть постигнута посредством особого типа исследования, которое называется «рефлективное исследование дхарм». В таком исследовании срединность в большей степени видится как то, что есть между двух противоположностей, нежели как способ познания этих противоположностей в их ошибочности и неправильности. Иначе говоря, здесь срединность превращается из квазиэпистемологической категории в онтологическую категорию недостижимой реальности всего сущего (Skr. bhutata).

(2) Пустотность в XIII представлена во всех своих трех аспектах. В позитивно-синтетическом аспекте она является имманентной во всех дхармах: все дхармы пусты не потому, что они познаются или созерцаются как пустые, а потому, что каждая из них, взятая в отдельности, пуста как она есть. В своем негативном аналитическом аспекте, пустотность приближается по своему смыслу к идее универсальной лишенности, которая находит свое выражение в таких формулировках, как, скажем, «все вещи не являются самими собой», что можно понимать и в смысле «все вещи равны в том, что не являются самими собой». Равенство дхарм здесь вторично и производно от лишенности всех вещей их отличительных признаков. Все дхармы пусты, необусловленные дхармы равны обусловленным, а последние равны между собой в силу их лишенности каких бы то ни было признаков. Эта универсальная привативность имеет своим интереснейшим философским следствием идею о не-состоянии. Так, состояние буддства является не-состоянием, или, точнее, не-состояние и есть состояние буддства в смысле Пустотности. Аналогичным образом мы можем говорить о не-действии как о действии в смысле Пустоты и, наконец, о не-мысли как о любой необусловленной дхарме, синонимичной Пустотности.

В своем позитивно-аналитическом аспекте Пустота уподобляется чистому пространству. Последнее по определению не дуально, как не дуальны Нирвана, буддство и Дхармичностъ (Skr. dharma-dhatu), хотя в отличие от них чистое пространство может делиться на стороны, сферы и т.д. Более того, Пустотность в своем позитивно-аналитическом аспекте часто называется «истинной формой реальности» — несколько загадочное название, в котором имплицирована идея одной формы одной реальности.

(3) Мысль Пробуждения (Skr. bodhicitta), весьма кратко описанная в Кашьяпа-Париварта-Сутре, является не только новым понятием Большой Колесницы, но и другой, особой сущностью, радикально изменившей направление всего буддийского философствования. В самом простом истолковании Мысль Пробуждения — это мысль (намерение, желание, решение) стать Буддой. В этой же сутре говорится о двух ограничительных характеристиках Мысли Пробуждения. Первая из них приписывает Мысль Пробуждения тем существам, саттвам, которые уже вступили на путь достижения Полного и Абсолютного Пробуждения, т.е. Бодхисаттвам. Вторая же ограничительная характеристика заключается в том, что Мысль Пробуждения полагается первой мыслью каждого Бодхисаттвы и сама генерируется им. Отчего один из эпитетов Бодхисаттвы — это «производитель», «генератор» (Skr. utpadika). Чем же тогда является Мысль Пробуждения как мысль: такой же серией возникновений мыслей или «случаев» мысли, как и (все) другие мысли, рассматриваемые в их объективности? (Здесь «объективный» значит «рассматриваемый как не имеющий субъекта».) Или Мысль Пробуждения — это случай или последовательность случаев состояний сознания, приписываемых Бодхисаттве? Вопрос, я думаю, приглашает к феноменологическому ответу. Тогда моим пробным операциональным определением будет следующее: Мысль Пробуждения, согласно ранним сутрам Большой Колесницы, — это сложная интенпиональность, включающая в себя и условного «субъекта», т.е. Бодхисаттву и те опять же условно принимаемые за «объективные» состояния сознания, которые могут быть этому Бодхисаттве приписаны post factum.

Но в каком отношении Мысль Пробуждения находится к мысли вообще и к возникновению мысли (в абхидхармистской трактовке)? На этот вопрос можно с уверенностью ответить следующее. Весь ход развития философской мысли Большой Колесницы отмечен напряжением, возникающим снова и снова между абхидхармистской концепцией мысли как возникновения мысли и другими («новыми») концепциями, требующими радикального пересмотра абхидхармистских аксиом.

(4) Разъяснение о мысли в Кашьяпа-Париварта-Сутре дает самую краткую и точную характеристику мысли и мышления во всей махаянистской литературе. Главное в этом разъяснении — то, что оно определяет основное направление в исследовании мысли и мышления ранними мыслителями Большой Колесницы. Идя по их стопам, мы не спросим у мысли: «Откуда ты?» Ибо из данного в нашей сутре разъяснения мы уже поняли, что мысль — не «откуда», а «куда», т.к. она объективно направлена из «ниоткуда» своего возникновения в «никуда» абсолютной необусловленности Нирваны и Рода (готры) Благородных. Тогда в порядке поверхностной историко-философской аналогии мы могли бы заключить, сказав, что как у Парменида (по Хай- деггеру, во всяком случае) мысль есть мысль о бытии, так у ранних махаянистов мысль есть мысль о Пробуждении.

Во фрагментах из других сутр «Собрания Драгоценностей» проводится четкое различие между мыслью и сознанием, отсутствующее или едва намечаемое в сутрах и Абхидхарме Малой Колесницы. Это различие имело чрезвычайно важные последствия для поздних махаянистских школ Индии, Китая и Тибета. Я думаю, что для нас понимание этого различия может начаться с рассмотрения различия между пространством (topos) и местом (locus). Ведь как об этом уже говорилось выше, мысль находится в слабой корреляции с пространством. «Слабой» в том конкретном смысле, что она не может быть обнаружена в каком-то конкретном месте в пространстве. Иначе говоря, у мысли просто нет своего места. Тогда единственно, что может быть о ней сказано — это ее направление, ее «куда».

Однако сознание, как «то, что перевоплощается», движется в пространстве от одного тела к другому. Тело — его место, хотя при этом оно не может быть локализовано внутри тела или отождествлено с каким-либо органом последнего. Но сознание коррелируется с пространством, занимаемым телом, в максимально «сильном» порядке. Притча о куклах и кукловоде прекрасно иллюстрирует эту корреляцию. Здесь сознание — не просто «внутри тела» — сказать это было бы непростительной тривиализацией, попробуй найди кукловода внутри куклы, смешно — но оно создает все пространство сцены, включая и аудиторию, и ландшафт.

Таким образом, сознание является сложным функционирующим целым, тогда как мысль (в ее возникновении) остается атомарным фактом или событием. Именно в своем функционировании сознание подпадает под власть Взаимообусловленного Возникновения. Мысль же не имеет никакой функции, кроме ее возникновения и исчезновения. Далее о сознании можно сказать, что в каких-то случаях оно находится вне топоса, пространства своего функционирования. В то время как мысль, движущаяся в пространстве, не имеет ни «вне», ни «внутри» в качестве своих топологических индикаторов. Поэтому даже сказать, что «сознание находится в теле», будет не более чем полуистиной, ибо — как это было сказано Буддой — сознание не «находится» в теле, а появляется, подобно лицу, появляющемуся в зеркале.

И наконец, в отличие от мысли, которая может быть кармически благой, дурной или нейтральной, сознание полагается нейтральным по преимуществу. Это приводит нас к еще одному различию между мыслью и сознанием, различию, установление которого имело весьма важные последствия для дальнейшего хода буддийской философской мысли. Посмотрите, в знаменитой строке Дхаммапады (см. I, 1): «Если кто-то действует и говорит с нечистой мыслью...»: «кто-то» противопоставлен «мысли» как условный субъект мышления противопоставлен мышлению. С точки зрения концепции сознания в Собрании Драгоценностей этот «кто-то» и есть сознание. Или даже: с этой точки зрения сознание и есть этот «кто-то» Дхаммапады. В этом можно увидеть решительный методологический отход от Абхидхармы Малой Колесницы с ее принципиальным не-различением между мышлением, объектом мышления и мыслящим.

В Собрании Драгоценностей сознанию приписывается, в качестве дополнительного атрибута, сила. Мы читаем, что только силой кукловода деревянная кукла прыгает, пляшет и т.д. Тело — это деревянная кукла. Но здесь притча останавливается — кто мы: мыслящие куклы или каждый из нас является одновременно куклой и кукловодом? Ответ напрашивается сам собой. Но вопрос гораздо сложнее. Ведь и кукловод, как о нем говорилось выше, может быть скрыт где-то вне наших тел или даже далеко за пределами сцены нашей жизни, сюжет которой он уже наговорил из-за занавеса. Я думаю, что именно отвечая на наш вопрос, великие мыслители Большой Колесницы и прибегли к идее силы в своем объяснении сознания. Сила сознания — это не просто сила «мудрости» (Skr. prajna), которая, когда наступит время, приведет сознание к последней остановке, к Нирване. Она — и сила памяти, из-за которой (и на основе которой) сознание становится «семенем» (Skr. bija) следующей жизни «кукловода». Тогда в конечном счете сила сознания может рассматриваться как главная сила трансформации, радикально изменяющая мысли, теля и жизни «кукловода».