Чтение онлайн

3) прагматического, заключающего цели, мотивы, интересы, установки и интенциональность. Этот уровень обеспечивает в анализе языковой личности закономерный и обусловленный переход от оценок её речевой деятельности к осмыслению реальной деятельности в мире [Караулов 1989: 210].

Об языковой личности стали размышлять и диалектологи. «Идиолектное варьирование структуры, нормы и узуса диалектного идиома определяется различиями не только биологических, социальных, но и психологических, мировоззренческих характеристик говорящих индивидуумов, различиями в сфере их интересов, моральных ценностей и т. д. Степень языковой инициативы говорящего зависит также от большей или меньшей его склонности к рефлексии над языком, к языковой игре, к словотворчеству» [Нефедова 2001а: 68]. Наблюдения над словоупотреблением одной из жительниц архангельской деревни, у которой более 300 единиц с прагматическим компонентом из 1400 – продукт индивидуального словотворчества, подтверждают уже не раз звучавший вывод диалектологов о необходимости изучать динамику современных говоров, источники, ресурсы и средства варьирования с учётом фигуры носителя идиолекта – конкретной языковой личности [Нефедова 2001б].

Идиолектность – органическое свойство традиционной культуры в любой её области, включая мифотворчество. Известный религиовед и писатель М. Элиаде в книге «Аспекты мифа» пишет: «В архаических обществах, как и везде, культура создаётся и возобновляется благодаря творческому опыту нескольких индивидов» [Элиаде 2000: 141]. Роль творческих личностей всегда была более значительной, чем это можно предположить. Шаманам и сказителям, – пишет М. Элиаде, – удавалось в конечном счёте внушить соответствующим сообществам по крайней мере некоторые из своих воображаемых видений. Современные исследователи уже высветили роль творческого индивида в разработке мифов и в передаче их. Можно предположить, что роль эта в прошлом была ещё значительнее, когда поэтическое творчество «имело общую природу с эстетическим опытом и было ему подвластно» [Элиаде 2000: 140–141].

Давно уже подмечено, что каноническое искусство, оставляющее, казалось бы, ничтожную возможность для индивидуального начала, тем не менее способствует изобретательности в области формы, стимулирует своего рода творческое «соревнование» мастеров, следование традиции становится творческим состязанием мастера с предшественниками и последователями [Конявская 2000: 85]. В таком соревновании и возникают уникальные элементы формы и языка, изменяющие даже такую устойчивую структуру, как жанр.

Идея идиолектности была близка известным собирателям произведений устного народного творчества и фольклористам. В очерке «Олонецкая губерния и её народные рапсоды» А.Ф. Гильфердинг отмечает: «Кроме местных влияний, в былине участвует личная стихия, вносимая в неё каждым певцом; участие это чрезвычайно велико, гораздо больше, чем можно бы предполагать, послушав уверенья самих сказителей, что они поют именно так, как переняли от стариков» [Гильфердинг 1895]. Аналогичный вывод сделан на материале эпической традиции Югославии [Лорд 1994]. Успешно исследовалась типология искусства севернорусского былинного сказителя [Черняева 1976].

К.В. Чистов на примере знаменитой плакальщицы И.А. Федосовой показал, насколько подвижен текст причети и как зависит он от условий записи, на которые чутко реагирует творческий индивид. Диапазон изменений огромен – от отдельных стихотворных вставок, стихотворной или прозаической экспозиции до глубокого преобразования всего текста, превращения обрядового текста в плач-поэму [Чистов 1993: 99].

Такое приметное свойство былинных текстов, как синонимические пары, по мнению Ю.А. Новикова, не только проявление специфики поэтического языка, но и способ незаметного и безболезненного обновления лексики эпических песен, ибо наряду с устаревшими или диалектными словами содержат их «переводы», более употребительные и понятные синонимы. Через свои идиолекты новые поколения сказителей «омолаживают» словарный состав эпических текстов [Новиков 2000: 83–84].

Индивидуальное видится даже в фольклорных произведениях, исполняемых коллективом. П. Флоренский на страницах книги «У водоразделов мысли» так описал свои впечатления от народного хорового пения. «…Полная свобода всех голосов, «сочинение» их друг с другом, в противоположность подчинению. Тут нет раз навсегда закреплённых, неизменных хоровых «партий». При каждом из повторений напева, на новые слова, появляются новые варианты как у запевалы, так и у певцов хора. Мало того, нередко хор, при повторениях, вступает не на том месте, как ранее, и вступает не сразу, как там, – вразбивку; а то и вовсе не умолкает во время одного или нескольких запевов. Единство достигается внутренним взаимопониманием исполнителей, а не внешними рамками. Каждый более-менее импровизирует, но тем не разлагает целого, напротив, связывает прочней, ибо общее дело вяжется каждым исполнителем – многократно и многообразно. За хором сохраняется полная свобода переходить от унисона, частичного или общего, к осуществлённому многоголосию. Так народная музыка охватывает неиссякаемый океан возникающих чувств, в противоположность застывшей и выкристаллизовавшейся готике стиля контрапунктического. Иначе, русская песня есть осуществление того «хорового начала», на которое думали опереть русскую общественность славянофилы». Это явление философ назвал термином гетерофония [Флоренский 1990: 30–31].

Индивидуальность певца во всех указанных выше работах оценивается интегрально: эпический запас, выбор тем и сюжетов, величина текста, отношение к традиционному тексту, использование устойчивых формул, манера исполнения и т. п. Собственно языковой анализ текстов проводился фрагментарно и без учёта принадлежности того или иного языкового явления конкретному сказителю.

В наши дни, когда сформировалось специальное направление – лингвофольклористика, в повестку дня исследований языка фольклора встал вопрос о личном вкладе того или иного сказителя в народно-поэтическую речь.

Курской исследовательницей М.А. Караваевой под нашим руководством была успешно защищена диссертационная работа на тему «Идиолект былинного певца». Обратившись к текстам трёх кижских сказителей, М.А. Караваева определила активные (использованные в текстах) лексиконы и сопоставила их между собой. Несовпадающие части лексиконов позволили исследовательнице нарисовать языковой портрет каждого певца и попытаться определить личностные черты, проступившие в этих портретах.

Если судить по лексиконам сказителей, то в идиолекте Рябинина человек – деятель, воин, много значат для него родственные отношения. Отсюда большое количество лексем, характеризующих виды деятельности, её результат, состояния и ощущения, названия воинских атрибутов. Для певца существенны как борцовские и деятельностные качества богатыря, его отношение к этносу, так и различного рода характеристики бытовых реалий, наименования флоры и фауны. Эпитет в текстах Рябинина – это средство, придающее значимость и масштабность реалиям былинного мира, где нет неопределённости. Для сказителя характерно употребление не только двухэпитетных структур, но и целых атрибутивных цепочек. Лексика певца семантически полярна, что обусловливает присутствие большого количества антонимичных пар. Рябинин пространно характеризует деятельностный мир былины, дифференцируя глагольным словом оттенки происходящего, акцентируя внимание на глаголах говорения, движения и волеизъявления. В лексиконе Рябинина расширены словообразовательные типы с пре– и при-, сложные формы с корнем бел-; нашли применение различные языковые приёмы: употребление тавтологических сочетаний разного рода, бинарных структур, широкое использование возможностей многозначных слов, активное варьирование синонимов – в текстах Рябинина обнаружены целые группы слов, которые совпадают или близки по значению. Оформление типических мест в былинах певца отличается индивидуальностью.

Человек в идиолекте Чукова – управитель, с более выраженным интересом к мыслительной деятельности индивида и его этнической принадлежности. Певец меньше внимания обращает на описание животного или растительного мира, отдавая предпочтение характеристике различных материалов, веществ, жилища и его частей. Признаковый мир в идиолекте Чукова содержит немало прилагательных, определяющих человека, детальных характеристик местности, ощущений и состояний, нередко содержащих как родовые, так и видовые понятия. В деятельностном мире былины у сказителя выделяются слова, обозначающие бытие, процесс еды, глаголы, выражающие различные чувства и характерные движения. Идиолект Чукова отличается большим количеством диалектизмов различного рода, в числе которых много слов, подвергшихся фонетической трансформации. В лексиконе певца присутствует немало индивидуально употребляемых двухэпитетных структур, синонимических рядов, биномов различного характера, сравнений и формульных фрагментов.

Сказительскую манеру Романова характеризуют мягкость стиля, присутствие большого количества диминутивных форм с различной морфемной структурой. Певец акцентирует внимание на обозначениях женщины и ребёнка, названиях характерных примет человека. Пространно описывая бытовые реалии, мир рыб, он немногословен в характеристиках воинских атрибутов и животного мира. В текстах певца практически нет атрибутивных цепочек, немного двухэпитетных структур, среди определений преобладают слова с положительной коннотацией. Романов оригинален в использовании сложных прилагательных, тавтологических эпитетосочетаний, но традиционен в употреблении глагольной тавтологии. Сказитель напрямую связывает процессуальный мир былины со сферой человеческих ощущений, волеизъявлений и различного рода передвижений в пространстве, будучи лаконичным в области глаголов говорения и слов, описывающих единоборства и деятельность, с ними связанную. Певец нередко представляет авторский вариант формульных мест былины, демонстрируя наличие в своей эпической памяти запаса синонимов и традиционных сочетаний [Караваева 1997].

Проблему идиолектности народно-поэтической речи гораздо легче решать, когда в руках исследователя оказывается лексикографический продукт, в котором широкий охват текстового материала согласуется с пристальным вниманием к каждой языковой единице. В 90-е годы ушедшего столетия курские лингвофольклористы приступили к осуществлению давно задуманного проекта – созданию словаря языка русского фольклора. Первые статьи словаря сразу же указали на факт индивидуальной дифференциации былинной речи. В 2000 г. выходит пробный выпуск словаря, а в 2006 г. увидели свет два выпуска «Словаря языка русского фольклора: Лексика былины» [Бобунова 2006]. В специальной части статьи словаря содержатся сведения о диалектном или идиолектном характере лексемы или словоформы. Словарь оказывается справочником, из которого видны индивидуальные особенности былинной речи каждого сказителя. Приведём примеры. В словарных статьях приняты следующие условные обозначения: