Чтение онлайн

В английских песнях эмоция гнева упоминается столь же редко. Мы фиксируем всего три словоупотребления соответствующего существительного anger.

Фиксируем пять словоупотреблений однокоренного прилагательного angry 'сердитый'. Обращаем внимание на то, что в английских песнях источник гнева – отец, иногда – родители. В русских песнях субъекты гнева – герой, героиня, подруги.

Сравнивая употребление лексем гнев, гневный, гневаться, гневиться//anger, angry, мы сталкиваемся с тем, что сопоставление может быть неполным, поскольку каждое основное наименование эмоции входит в состав квазисинонимических или ассоциативных рядов. Русское слово гнев в словарях синонимов сопровождается словами бешенство, запальчивость, сердце, ярость и др. Английская лексема anger связана с существительными rage 'гнев, ярость, неистовство', fury 'неистовство, бешенство, ярость', fren неистовство, бешенство' и др.

Возникает вопрос, как в этом случае вести адекватное сопоставление эмонимов. Рассматривать их как самостоятельные концепты или считать именами этапов переживаемого гнева: презрение > раздражение > злость > гнев) [Барабанщиков, Носуленко 2004: 359].

Описание осложняется наличием диалектных и окказиональных слов, как в онежской былине: А ты в торопях есть в озарности Убил бы тя старушку не за что-то я (Гильф. 1, № 54, 223). В озарности от озаряться 'приходить в ярость, разъяриться' [СРНГ: 23: 85].

Полагаем, что полноценное описание эмоционального опыта этноса возможно только в том случае, если будет привлечён большой корпус фольклорных текстов двух и более народов и концептографическому описанию подвергнется вся совокупность элементов с целью установления концептуальной, репертуарной и квантитативной асимметрии как результата асимметрии культурной. Объяснение последней является предметом кросскультурной лингвофольклористики.

Лингвофольклористика в целом и кросскультурная лингвофольклористика в частности используют традиционные лингвистические методы, однако сама специфика объёма и предмета исследования потребовала дополнительного исследовательского оснащения.

Практически все используемые нами инструменты разработаны на лексикографической основе, что соответствует современной тенденции в развитии методологии гуманитарных наук.

Для кросскультурного анализа исходными являются понятия лакунарности и асимметрии.

Под лакунарностью понимают случаи, когда концепт есть, а лексема для его вербализации отсутствует. Лакунарность – это не дефект языка, а одно из его свойств.

В этом отношении интересны соображения известного философа Хосе Ортеги-и-Гассета, высказанные им в статье «Нищета и блеск перевода», об одном из парадоксов языка: «…Мы никогда не поймём такого поразительного явления, как язык, если сначала не согласимся с тем, что речь в основном состоит из умолчаний. <… > И каждый язык – это особое уравнение между тем, что сообщается. Каждый народ умалчивает одно, чтобы суметь сказать другое. Ибо всё сказать невозможно. Вот почему переводить так сложно: речь идёт о том, чтобы на определённом языке сказать то, что этот язык склонен умалчивать» [Ортега-и-Гассет 1991: 345].

«Умалчивание» в языке на уровне лексики как раз и принято называть лакунами. Примером лакуны может служить отмеченное известным философом О. Шпенглером отсутствие в древнегреческом языке слова для обозначения пространства. Феномен лакуны притягивает внимание исследователей. Обсуждаются такие вопросы, как феномен лакунарности в различных подсистемах национального языка, проблема типологии лакун, методика выявления лакун, лакуны как несовпадающие (разъединяющие) элементы в языках и культурах и межкультурная коммуникация, модель лакун в теории и практике перевода, феномен лакунарности в аспекте культурологии, лакунарность и лингвострановедение, лакуны как предмет лексикографии, лакуны в тексте и т. д.

Различают лакуны в языке, речи и культуре. В кросскультурных исследованиях наличие лакун – повод для интересных и содержательных размышлений.

Асимметрия (несоответствие) сравниваемых корпусов фольклорных тестов проявляется на нескольких уровнях, а потому мы разграничиваем асимметричность концептуальную, репертуарную, квантитативную и культурную.

Сказанное покажем на примере кросскультурного изучения концептосферы «человек телесный» в русской, немецкой и английской фольклорной традиции.

Концептуальная асимметричность видна на примере концептов «рот» и «губы» у немцев и «уста» у русских.

Репертуарная асимметричность обнаруживается прежде всего в форме лакун, т. е. отсутствия в фольклорных текстах лексем, называющих тот или иной элемент лица. Русские считают бровь важной чертой портрета, в немецких и английских текстах соответствующие лексемы не фиксируются. Нет в русских текстах слова подбородок, а в английских, хоть и редко, упоминается chin. В английской песне встретилось eyelid 'веко', а в русских и немецких песнях аналога нет. В анализированных немецких текстах отсутствуют концепты «бок» и «живот» и вербализующие их соматизмы.

Квантитативную асимметричность можно продемонстрировать на примере английских лексем cheek 'щека' и lips 'губы', которые встречаются чаще, чем их эквиваленты в других сравниваемых традициях. Если русские очень редко упоминают шею, то англичане этот концепт реализуют гораздо чаще.

Культурная асимметричность отчётливо заметна на примере одинаково частотных эквивалентов в трёх традициях. Так, концепт «лицо» в русской, немецкой и английской фольклорно-песенной традиции предстаёт этнически дифференцированным, причём русская традиция заметно отлична от традиции германских этносов как в количественном, так и в качественном отношении. Русская фольклорная песня гораздо чаще обращает внимание на лицо лирической героини. При этом песня никогда не даёт лицу специальных характеристик эстетического характера – красивое оно или безобразное. Русское лицо всегда белое. Изменение белого цвета лица – показатель сильных, контрастных эмоциональных переживаний – «жара» или «остуды». В немецких и английских песнях сильные чувства и яркие эмоции описываются иными способами.

Сходство и различие в частотности и функционировании лексем, называющих волосы на голове и лице в фольклорных текстах трёх этносов, обусловлены не только единством соматической топологии головы и лица, но и этнокультурными факторами и эстетическими предпочтениями, идеалами каждого из этносов. В немецких и английских текстах концепт «волосы» вербализован словами с родовым значением, в русских же лексема волосы единична, доминируют гендерно противопоставленные лексемы кудри и коса. Русский песенный фольклор акцентирует внимание на обрядово-гендерной стороне причёски мужчины и женщины, немецкий и английский фольклор сосредоточен на эстетической стороне описания волос. Отсюда различия в их цветовой характеристике: русые у русских, золотистые (с уклоном в тёмные) у немцев и чёрные у англичан. Различны и глагольные ряды, сопровождающие существительные, вербализующие концепты «кудри» и «коса». У русских глаголов преобладают имена обрядовых и ритуальных действий (чесать, завивать, заплетать, расплетать, распускать), в немецких и английских песнях преобладают глаголы, называющие элементы ухода за волосами, их украшением и изменением.

Культурно предопределены различия на уровне синтагматики и парадигматики соматизмов. Так, этнически дифференцирован цвет глаз и набор соответствующих эпитетов.

Этнические культуры различаются своеобразными «точками красоты» лица. Для русских это брови и глаза, для немцев – волосы на голове, для англичан – щёки и губы.

Культурная асимметрия обнаруживается в актуализации концептов «плечо» и «спина». Синтагматические связи соответствующих им соматизмов указывают на этнические различия в оценке этих частей тела. То же самое видится и в случае с концептом «живот», который занимает в русской фольклорно-языковой картине мира иное место, нежели в английской модели мира. К культурной асимметрии относятся примеры гендерности, которая обнаруживается у русского концепта «тело» и немецкого «грудь».