Чтение онлайн

При всех различиях эти полюса имеют много пересечений. В частности, нынешняя власть и проводимый ею курс воспринимаются скорее позитивно (в большей степени государственниками, в меньшей степени либералами). Ни либералы, ни социал-консерваторы не готовы поддержать «чистый» рыночный капитализм или «чистый» плановый социализм; и тех, и других скорее привлекает промежуточный вариант, который бы включал в себя элементы рынка и социалистической экономики.

«Когда „ценности“ трансформируются в идеологии, требующие более жесткого выбора, складывается такая политическая „бухгалтерия“: 34 %–35 % опрошенных поддерживают идеи социальной справедливости, 30 %–32 % – идеологию, основанную на традициях и могуществе державы („левый и правый уклоны“). Еще 19 % занимают промежуточную позицию между консервативными и либеральными ценностями, выступая за сочетание идеи сильного государства и рыночной экономики. И, наконец, менее 7 % составляет поддержка партии „европейского выбора“. Еще около 6 % – политически убежденные русские националисты, сторонники самостоятельного русского пути, место которых в рамках противостояния „консерваторы – либералы“ остается не до конца выраженным, хотя события 2014 г. и подтолкнули данную группу в сторону консерваторов-державников и консервативного большинства в целом» [Российское общество…, 2017: 241].

Можно отметить умеренную консолидацию и увеличение числа сторонников консервативных ценностей одновременно с сокращением числа сторонников либеральных перемен. Все это позволяет сделать вывод, что вспышка либеральной протестной активности 2011–2012 гг. осталась позади, не получив своего развития. Насколько этот тренд отражает глубинные черты общества (а не парадные пласты массового сознания), каковы его пределы и временные границы? Как полагает Александр Аузан, «…мы продолжаем жить в формуле геополитического общественного договора. Не потребительского договора прежних лет, когда главным было благосостояние, теперь главное – статусное ощущение супердержавы. Но уже видны границы. Одновременно наращивать усилия в гонке вооружений и пытаться поднять экономику в структуре нынешнего договора невозможно. И тот, и другой социальный контракт имеют одну общую черту – они население подразумевают как препятствие в политике, от которого надо откупаться либо деньгами, либо великодержавными ощущениями». [90]

Выборы-2018 состоялись под знаком мобилизации общественного мнения вокруг В. Путина, которая произошла, несмотря на рост недовольства россиян положением экономики, социальной сферы, коррупцией. Каково же качество «путинского большинства», сформировавшегося вокруг внешнеполитического вектора власти в марте 2018 г.? Критики В. Путина апеллируют к двум социологическим гипотезам, объясняющим его огромный успех на выборах: эффекту «сверхбольшинства» и эффекту «спирали молчания» Элизабет Ноэль-Нойман. Под действием первого эффекта средний избиратель, не имеющий четких политических представлений (что нормально), вынужден присоединяться не столько даже к точке зрения условного «телевизора», сколько к мнению большинства людей, которые, как он знает, думают примерно так, как говорят в телевизоре. Гипотеза «спирали молчания» описывает иной эффект, в центре ее – предположение о страхе изоляции, страхе человека оказаться вне общности, в которой он живет. Если эффект «сверхбольшинства» увеличивает число тех, кто говорит «да», то есть поддерживает режим, то «спираль молчания» сокращает число тех, кто говорит «нет». Некоторые скептики проще объясняют «крымскую аномалию»: опрашиваемые в условиях частичной мобилизации просто боятся высказывать свое истинное мнение и дают неправдивые общественно одобряемые ответы. [91]

Мы склонны предполагать, что в массовом сознании произошла реанимация архетипических ценностей укрепления державы, антизападничества, русского мира. Настроения общества в целом стали более радикальны, чем официальная политика власти. Огромную роль в победе В. Путина сыграла тяжелая внешнеполитическая обстановка, угроза войны, на фоне которой внутренние трудности отошли на второй план. В результате за кандидата от власти проголосовало не только «ядро» его сторонников, но и периферия, которая, несмотря на неудовлетворенность многими действиями властей, не увидела реальной альтернативы. Отметим, что общество четко отделяет В. Путина от других ветвей и этажей власти, высказывая по отношению к ним постоянное высокое раздражение и недовольство.

Данные опроса ИС РАН уже после выборов 2018 г. показали, что уровень доверия президенту (69 % при 17 % не доверяющих) полностью вернулся к ситуации до начала избирательной кампании; эффект от мобилизации быстро сошел на нет. [92] По данным ВЦИОМ, за месяц после выборов рейтинг доверия В. Путину упал на 7 %, до уровня 48 %. [93] Иными словами, мобилизация оказалась успешной, но краткосрочной.

Общеизвестно, что консерватизм современных россиян в значительной степени носит показной, декларативный характер и слабо подтверждается их образом жизни, поведенческими установками, готовностью к мобилизации и другими важными ценностно-мотивационными атрибутами. На практике мы наблюдаем весьма атомизированное посттрадиционное общество, чьи члены сами, на индивидуальной основе строят свои жизненные стратегии, где господствуют ценности массового потребления, основательно разрушены семейные традиции, катастрофически низок уровень общественной солидарности и самоорганизации. Это тот случай, когда автостереотип, представление общества о самом себе резко противоречит реальному состоянию общественной морали и правосознания, фиксируемым объективными инструментами (прежде всего статистикой, но отчасти и опросами тоже).

Сфера политического выбора, формирования государственно-политических аспектов массового сознания, в России находится преимущественно в области идеального, декларативного, и потому воспроизводит больше архетипические пласты сознания масс, чем интересы «реальной политики». На уровне «парадных» ценностей общественная консолидация, сплочение, безусловно, происходит. По данным ВЦИОМ, в 2014–2016 гг. доля россиян, считающих себя патриотами, выросла с 55 %–60 % до 70 %. [94] По данным «Левада-Центра», [95] за то же время с 55 %–58 % до 67 % увеличилась доля тех, кто гордится символами России – ее флагом, гимном и т. д. Все это внешние рамки «посткрымского консенсуса», его отправная точка. Поводов для критики власти было сколько угодно, поэтому в марте 2018 г., месяце выборов, мы были свидетелями множества протестных акций. Но даже протестуя, ты должен оставаться патриотом, гордиться своей державой и ее символами. В противном случае тебя ждет место в электоральном «гетто», пример тому – плачевные результаты таких кандидатов, как К. Собчак и Г. Явлинский.

Динамика идеологического противостояния в такой ситуации определяется тремя расколами. Первый – между (1) консервативным большинством и (2) либеральным меньшинством. При всей малочисленности последнего различия этих двух «голов» российского орла столь велики, что им пока не о чем договариваться, как это и показали президентские выборы. Мы наблюдали противостояние всех кандидатов, включая оппозиционных, двум – К. Собчак и Г. Явлинскому.

Второй раскол – внутри собственно «консервативного большинства»: между теми, кто (1) в рамках посткрымской мобилизации отдает приоритет идеям державной мощи, и теми, для кого (2) важнее идеи социальной справедливости. Эти две группы, в отличие от первого раскола, не антагонистичны, они во многом пересекаются; вспомним первые митинги сторонников В. Путина в 2012 г., где мирно соседствовали правые националисты в лице А. Проханова и А. Дугина с левыми националистами в лице М. Шевченко и С. Шаргунова. Первые пока полностью поддерживают власть и составляют ее ядро, вторые сильно ее критикуют, но не переходят посткрымских идейных рубежей.

Третий по значимости раскол делит либеральный фланг на (1) правых либералов, относительно равнодушных идеям политической демократии и прав человека, но ратующих за свободу рынка и либеральную экономику, и (2) левых либералов и социал-демократов с приоритетами в виде прав человека, демократии, европейских ценностей. Первые достаточно лояльны В. Путину, вторые, напротив, его жестко критикуют.

«Консервативное большинство», на которое опирается власть, само неоднородно: политически активная и идеологизированная его часть составляет в нем своего рода «меньшинство в большинстве», тогда как «большинство в большинстве» – это конформисты, готовые пока следовать в фарватере, проложенном властями. Повышенная экзальтация, связанная с присоединением Крыма и идеями «русского мира», постепенно спадает, но мнение людей об этих событиях отнюдь не меняется. Схожая картина наблюдается и в стане либералов. Но даже учитывая всю внутреннюю неоднородность «консерваторов» и «либералов», следует помнить, что повестка дня формируется не конформистским центром, а радикальными флангами – убежденными консерваторами, национал-патриотами и либералами.

В канун выборов недовольство властью сконцентрировалось в достаточно узкой группе «русских западников», сторонников европейского выбора. Ее ядро – те, кто готов поддержать на выборах лозунги европейского выбора, – составляет не более 7 %, [96] а периферия, частично разделяющая европейские ценности, – еще 15–20 %. Уровень недовольства властью условно соответствует доле убежденных «антипутинцев», а их при опросе обнаружилось около 8 %. Но 78 % голосов, набранных В. Путиным на выборах в марте 2018 г., по крайней мере наполовину выглядят своего рода авансом. «Ядро» поддержки президента составляет 45 % – те, кто поддерживают его, «потому что он уже многое сделал для страны и сделает еще многое», еще 48 % готовы были поддержать президента, потому что не видели альтернативной кандидатуры.

59 % опрошенных приоритетом для В. Путина на четвертом сроке видят преобразования внутри страны, и только 35 % – внешнюю политику. Как отмечает Л. Гудков, «…отношение к Путину двойственное: да, как говорят наши респонденты, он восстановил авторитет России как великой державы, он – решительный и опытный политик, у него нет, как мы видели, реальных конкурентов. Но, с другой стороны, вне сферы внешней политики его достижения не столь уж велики или их просто нет. Он не добился успеха в экономике, доходы людей падают; проблема коррупции – одна из самых острых; мира, справедливости и стабильности, безопасности нет ни на Северном Кавказе, ни внутри страны». [97]