Чтение онлайн

8. Во время оно, когда Коріантумръ написалъ еще Шицзу о прекращеніи войны, предлагая свое королевство для спасенія жизни людей. Се Духъ Господень оставилъ ихъ и сатана овладлъ душами всхъ людей, и сердца ихъ окаменли, и они уже потеряли сознаніе, что они могутъ быть уничтожены; и потому они пошли опять воевать. Во время оно они дрались цлый день и, когда наступила ночь, они спали на своемъ оружіи; на утро они опять дрались до ночи; и когда наступила ночь, они опьянли отъ злобы, какъ человкъ пьянетъ отъ вина, и опять они спали на оружіяхъ; и на утро они опять дрались; и когда наступила ночь, они вс пали, исключая пятидесяти двухъ человкъ со стороны Коріантумра и шестидесяти девяти человкъ со стороны Шицза. Во время оно они спали на своихъ оружіяхъ въ эту ночь, и на утро опять дрались и состязались съ остервенніемъ съ оружіемъ и со щитами въ рукахъ цлый день, и когда наступила ночь, было тридцать два человка у Шицза и двадцать семь у Коріантумра.

9. Во время оно они ли и спали и приготовлялись на утро на смерть. Они были высокіе и сильные люди. Во время оно они дрались въ теченіе трехъ часовъ и они падали отъ потери крови. Во время оно, когда люди Коріантумра возстановили свои силы настолько, что могли ходить, они собрались бжать, чтобы спасти свою жизнь, се Шицзъ всталъ, а также и люди его, и онъ поклялся въ злоб, что онъ убьетъ Коріантумра или погибнетъ самъ, и потому онъ преслдовалъ ихъ, на утро нагналъ ихъ; и они опять дрались. Во время оно, когда они вс пали отъ оружія, исключая. Коріантумра и Шицза, се Шицзъ упалъ отъ потери крови. Во время оно, когда Коріантумръ оперся на свой мечъ, чтобъ отдохнуть, онъ отрубилъ голову Шицзу. Во время оно, когда онъ отрубилъ голову Шицзу, Шицзъ приподнялся на рукахъ и упалъ; онъ нсколько разъ вздохнулъ и умеръ. Во время оно Коріантумръ упалъ на землю и сдлался какъ бы не живой, и Господь воззвалъ въ Эсирь и сказалъ ей: «Иди впередъ», и когда она пошла и увидала, что слова Господни вс исполнились; и она кончила свое повствованіе, не написавъ и сотой доли всего.

А жаль, что она не окончила, потому что посл скучныхъ предыдущихъ главъ она остановилась какъ разъ въ то время, какъ могла сдлать интересной книгу.

Мормонская Библія глупа и скучна для чтенія, но она ничему порочному не учитъ. Ея законъ о нравственности неопровержимъ, онъ какъ бы взятъ изъ Новаго Завта, но ему оказываютъ мало доврія.

По истеченіи двухъ дней счастливаго, сытаго и во всхъ отношеніяхъ пріятнаго пребыванія нашего въ Большомъ-Соленомъ-Озер-Сити мы покинули его, не пріобртя, однако же, большаго знанія въ мормонскомъ вопрос, чмъ съ какимъ туда пріхали. Мы собрали хотя и много «свдній», но не знали, которыя изъ нихъ были врны и которыя нтъ, такъ какъ собраны они были отъ людей мало знакомыхъ, совершенно чужихъ. Намъ говорили, напримръ, что ужасное «избіеніе на Горныхъ Лугахъ» было вполн дло рукъ индйцевъ, и что джентили только предательски старались обвинить въ этомъ мормоновъ; также говорили, что индйцы столь же виновны въ этомъ дл, какъ и мормоны; слышали тоже достоврно, что мормоны почти одни виноваты въ этой страшной, безжалостной рзн.

Только черезъ нсколько лтъ узнали мы истину изъ книги «Мормонскій пророкъ» мистриссъ Уэттъ, гд находилось описаніе разбирательства этого дла судьею Крадельбо; оказалось, что послднее свдніе, данное намъ, было самое врное, и что мормоны именно и были убійцами. Вс наши свднія исходили изъ трехъ источниковъ, и потому я благоразумно отказался отъ мысли разршить «мормонскій вопросъ» въ два дня, хотя зналъ нкоторыхъ газетныхъ корреспондентовъ, ршающихъ вопросы и въ одинъ день.

Я оставилъ Большое-Соленое-Озеро-Сити съ не совсмъ яснымъ понятіемъ о тамошнемъ положеніи длъ, да, впрочемъ, было ли тамъ и какое-нибудь положеніе длъ вообще. Но потомъ я успокоился, вспомнивъ, что мы тамъ узнали дв или три истины, и такимъ образомъ два дня не пропали даромъ. Напримръ, мы узнали и убдились, что положительно находились въ земл піонеровъ. Дороговизна самыхъ пустяшныхъ вещей зависла отъ высокаго тарифа и отъ дальности перевозки. Въ то время на восток денежной единицей была пенни, на запад отъ Цинцинати единицей была серебряная монета въ 5 центовъ и ничего нельзя было купить дешевле 5 центовъ, въ Оверлэндъ-Сити было 10 центовъ; тутъ же въ Соленомъ-Озер единицей была 25-центовая монета и ничего нельзя было пріобрсть дешевле этой суммы. Мы привыкли къ употребленію 1/20 доллара, стоимостью въ 5 центовъ, а въ Соленомъ-Озер, если нужно было купить сигару, надо было дать 25 центовъ; нужна ли трубка, свчка, персикъ, газета, нужно ли выбриться или джентиль-виски, чтобы потереть мозоли или укрпить желудокъ, или предупредить зубную боль — всему отдльно цна 25 центовъ. Когда мы по временамъ подсчитывали наши деньги, то можно было думать, что ведемъ расточительную жизнь, но когда мы просматривали счеты, то оказывалось, что ничего подобнаго не было. Но люди легко свыкаются съ большими денежными единицами и съ высокими цнами и даже любятъ и гордятся этимъ; переходъ на малую единицу и на низкія цны гораздо трудне и не скоро къ нему привыкаешь. Больше половины людей, привыкнувъ въ теченіе мсяца къ 25 центамъ, готовы краснть всякій разъ, когда вспомнятъ о своей презрнной 5-центовой монет. Какъ сильно краснлъ я, въ пышной и блестящей Невад каждый разъ, когда вспоминалъ о финансовомъ урок, данномъ мн въ Соленомъ-Озер. Это было такимъ образомъ (любимая фраза великихъ авторовъ и очень красивая, но я никогда не слыхалъ, чтобы ее кто-нибудь употреблялъ въ разговор). Молодой малый изъ метисовъ, съ лицомъ желтымъ, какъ лимонъ, спросилъ меня, не желаю ли я почистить сапоги, это было въ гостинниц Соленаго-Озера, на другой день нашего прізда. Я сказалъ «да», и онъ мн ихъ почистилъ, я подалъ ему серебряную монету въ 5 цент. съ благосклоннымъ видомъ человка, который благодтельствуетъ бднымъ и страждущимъ. Желто-образный малый взялъ ее, какъ мн показалось, со сдержаннымъ волненіемъ, положилъ ее на свою широкую ладонь и сталъ ее осматривать, какъ философъ осматриваетъ ухо мошки черезъ микроскопъ. Нсколько человкъ горцевъ, конюховъ, почтовыхъ кучеровъ и т. п. подошли и тоже стали смотрть на монету съ тмъ равнодушіемъ къ приличію, которымъ отличаются эти дерзкіе піонеры. Тогда желтый малый подалъ мн монету обратно, сказавъ, что я лучше бы держалъ свои деньги въ бумажник, чмъ въ моей душ, тогда он не были бы такими маленькими и ничтожными. Вс кругомъ разразились громкимъ, непристойнымъ смхомъ! Я тутъ же уничтожилъ эту гадину добродушной улыбкой на его злое замчаніе, которое походило на скальпированіе.

Да, мы пріучились въ Соленомъ-Озер платить за все громадныя деньги, оставаясь на видъ равнодушными; до насъ и такъ доходили слухи, что вс эти кучера, кондуктора, конюха и жители Соленаго-Озера, считая себя высшими созданіями, презирали «эмигрантовъ». Мы не позволяли въ нашемъ присутствіи никакихъ лишнихъ разговоровъ; мы желали лучше пройти за піонеровъ, за мормоновъ, за почтовыхъ кучеровъ, за погонщиковъ, за убійцъ на Горныхъ Лугахъ, за все, что хотите и что въ степяхъ и въ штат Утах уважалось и чмъ восхищались, но намъ совстно было быть «эмигрантами» и мы стыдились нашего благо блья и жалли, что не можемъ браниться и ругаться въ присутствіи дамъ.

И много разъ потомъ въ Невад бывали случаи, когда намъ приходилось понимать унизительное положеніе «эмигранта», существа низкаго и жалкаго. Можетъ быть, читатель и былъ въ Утах, въ Невад или въ Калифорніи и, можетъ быть, даже и недавно, и когда онъ съ грустью и съ снисхожденіемъ смотрлъ на вс эти страны, сравнивая ихъ въ своемъ ум съ тмъ, что для него дйствительно составляетъ настоящій «міръ», то скоро приходилъ въ убжденію, что тутъ онъ жалкій и ничтожный и что каждый старается дать ему это почувствовать. Бдняга, они смются надъ его шляпой, надъ покроемъ его сюртука, сшитаго въ Нью-Іорк, надъ его выговоромъ, надъ его забавнымъ невжествомъ о рудахъ, о шахтахъ, о тоннеляхъ и другихъ вещахъ, которыхъ онъ прежде не видлъ и о которыхъ мало читалъ. И все время, пока онъ думаетъ о грустной судьб находиться въ изгнаніи въ этой далекой стран и одинокой пустынной мстности, жители тамошніе смотрятъ на него свысока, съ презрительнымъ сожалніемъ, потому что онъ «эмигрантъ», а не то превосходное и благословенное существо, «Сорокъ Девятый».

Снова началась привычная жизнь въ дилижанс, и въ ночи намъ почти казалось, что мы никогда не выходили изъ нашего уютнаго помщенія между почтовыми сумками. Впрочемъ, мы сдлали одно измненіе: мы накупили себ провизіи, хлба, ветчины, вареныхъ крупныхъ яицъ въ двойномъ количеств, чтобы не голодать въ продолженіе оставшихся намъ еще шестисотъ миль пути.

И послдующіе дни дйствительно было одно наслажденіе сидть и любоваться величественной панорамой горъ и долинъ, лежащихъ подъ нами, и сть ветчину и крутыя яйца, между тмъ какъ духомъ и глазами восхищаться то радугой, то грознымъ и безподобнымъ закатомъ солнца. Ничего такъ не придаетъ любви къ прелестному виду, какъ ветчина и яйца. Ветчина и яйца, а потомъ трубка, старая, перваго разряда, прелестная трубка, ветчина, яйца и видъ, быстро несущаяся карета, ароматичная трубка и довольное сердце — это есть счастье. Счастье, о которомъ мечтаетъ и за которое борется все человчество и во всхъ возрастахъ.

Въ восемь часовъ утра мы достигли и развалинъ бывшаго важнаго военнаго пункта «Кэмпъ-Флойдъ», около сорока пяти или пятидесяти миль отъ Соленаго-Озера-Сити. Въ четыре часа дня мы были уже въ девяносто или во сто миляхъ отъ Соленаго-Озера. И теперь мы вступали въ такую страшную степь, что Сахара въ сравненіи покажется ничто, а именно «alkali» степь. На протяженіи шестидесяти восьми миль въ ней всего одинъ прудъ, я не могу сказать, чтобы это былъ въ полномъ смысл слова прудъ, по моему, это скоре было депо воды, находящейся въ необъятной степи. Если память мн не измняетъ, то въ этомъ мст даже не было ни колодца, ни ручейка, а воду привозили на мулахъ и на быкахъ съ другого конца степи. Тутъ же была почтовая станція; отъ начала степи до этого мста было сорокъ пять миль, а отъ этого мста до конца — двадцать три.

Мы тащились, едва двигаясь, въ продолженіе всей этой ночи и къ утру, длая сорокъ пятую милю, дохали до почтовой станціи, гд была эта привозная вода. Солнце только-что вставало. Намъ ничего не стоило прохать степь ночью, когда мы спали, и пріятно было подумать, что мы дйствительно лично прохали эту степь и всегда могли говорить о ней, какъ знающіе и опытные, въ присутствіи людей, не бывавшихъ тамъ. Кром того, пріятно было знать, что степь эта была не изъ ничтожныхъ, мало извстныхъ, но, наоборотъ, ее можно было назвать скоре столицею всхъ другихъ.

Все это хорошо, но теперь приходилось хать степью днемъ. Вотъ это превосходно, ново, романично, интересно, для этого стоило путешествовать, для этого стоило жить! Мы объ этомъ непремнно напишемъ домой!

Эта восторженность и жажда приключеній, однако, скоро увяли подъ зноемъ августовскаго солнца и длились не боле одного часа. Одинъ несчастненькій часъ — и потомъ намъ стало стыдно нашего юнаго увлеченія. Поэзія состояла вся въ ожиданіи. въ дйствительности ея не было… Вообразите себ обширный, неволнующійся, тихій, гладкій океанъ, какъ бы мертвый и обратившійся въ пепелъ; вообразите необъятное пустынное пространство, покрытое шалфейными кустами, вс въ пепл; вообразите безжизненную тишину и уединеніе, которыя находятся въ такомъ мст; представьте себ карету, съ трудомъ двигающуюся, врод маленькаго жучка, и поднимающую пыль столбомъ, посреди этой громадной равнины; это тихое, однообразное и скучное движеніе ея, часъ за часомъ, и все еще не видать конца; вся упряжь, лошади, кучеръ, кондукторъ и пассажиры, все это покрыто густою пылью пепла; усы и брови въ пепл, какъ кусты зимою, покрытые снгомъ. Вотъ она, дйствительность! Солнце печетъ безпощадно, испарина выступаетъ изъ всхъ поръ какъ у людей, такъ и у животныхъ, но едва она покажется, какъ тутъ же высыхаетъ; воздухъ не шевельнется, духота смертная, небо чисто и ясно и нигд не видно облачка; вокругъ нтъ живого существа, куда ни посмотри, все степь и степь, однообразно тянущаяся степь со всхъ сторонъ; не слыхать ни звука, ни шороха, ни жужжанія, ни взмаха врыла или дальняго крика птицъ, ни даже стона умершихъ душъ, вроятныхъ обитателей этого мертваго пространства. И только по временамъ чиханіе отдыхающихъ муловъ, жеваніе и чавканье ими удилъ рзко отзываются въ этой ужасной тишин и не разгоняютъ впечатлнія ея, а, наоборотъ, усиливаютъ у человка чувство одиночества и безпомощности.

Мулы, посл долгой брани, ласковаго понуканія и ударовъ кнута иногда порывались тащить карету, поднимая пыль выше колесъ, но это длилось недолго, посл пройденныхъ ста или двухсотъ ярдовъ, они снова остановились и опять начиналось чиханіе и жеваніе удилъ. Опять порывы къ движенію и опять отдыхъ. Весь день мы такъ промаялись, безъ воды для животныхъ и ни разу не перемнивъ ихъ; по крайней мр, одни и т же мулы везли насъ въ продолженіе десяти часовъ, а тутъ немного не хватаетъ до цлаго дня, да еще такого, какъ въ alkali степи. хали мы отъ четырехъ утра до двухъ пополудни; къ тому же была убійственная, угнетающая жара и духота, а въ нашихъ кувшинахъ послдняя капля воды и та высохла, а между тмъ мы изнывали отъ жажды! Было глупо, скучно и тяжело, и какъ нарочно, часы утомительно длинно тянулись и казались намъ годами, такъ хотлось бы ихъ ускорить! Пыль alkali была настолько дка, что губы наши полопались, глаза едва смотрли, а изъ носу постоянно текла кровь, такъ что ничего романическаго и интереснаго въ этомъ не было, а была одна страшная, ненавистная дйствительность — жажда, изнемоганіе и тоска.