Чтение онлайн

— А я бы деревья сажал на других планетах. Сел бы в ракету, мешок желудей с собой — и давай их сажать.

— Ну, это другой разговор, с этим еще можно согласиться…

Они умолкли, разглядывая быстро меняющиеся облака. Уголком глаза Василий видел мечтательно-задумчивое лицо мальчишки, выражение которого менялось, словно небо с облаками: то просветлеет, улыбнувшись ясностью, то тень на него наплывет. «И дети умеют по-своему задумываться…»

Как бы разбуженный мальчишеской мечтою, Василий мысленно охватил это триединое понятие — Земля — Человек — Вселенная— и спросил себя: «А вечны ли они?» Тут даже ему, человеку взрослому и понимающему, жутковато показалось, озноб по телу пробежал. Неужто наша, давным-давно обжитая планета со всеми ее красотами, — вот с этим зеленым лесом, полным птичьих песен и суетных забот, с весело голубеющим небом и облаками, с морями, реками и горами, с полями и садами, со всеми городами на ней и, главное, с разумным ее обитателем, хозяином, можно сказать, — неужто все это сорвется вдруг куда-нибудь в бездонное царство тьмы и холода, померкнет, смолкнет, кончится?«Вечно ли все это?» — повторил он про себя. Конечно, жизнь человека по отношению к жизни Земли настолько коротка, что можно ее и не заметить, как, допустим, мгновенную искорку. Наверное, также коротка и жизнь какой-то одной планеты, например, Земли по отношению ко всем планетам и звездам, то есть к Вселенной. Но если соединить эти мгновения, эти звенышки в одно целое, в одну цепь, то цепь эта, то есть жизнь,окажется не только длинной, но и бесконечной. Иначе говоря, перед нами — Вечность.И назначение разума человека, наверное, в том, чтобы продлить жизнь себе подобных, то есть всего человечества, — продлить на своей планете, а затем, перешагнув ее, и на другой, на третьей, на пятой, десятой и так до бесконечности.

Но как, как продлить жизнь Человека здесь, на обжитой им планете, продлить, стало быть, и жизнь его планеты? «Надо беречь природу, — пришел он к простому выводу, как бы столкнувшись с ней лицом к лицу. — Беречь, чтобы не погубить ее и вместе с нею самого себя. Одна у человека кормилица — земная природа, и нет ей замены. И пусть об этом помнят все до единого, все от малого до старого. Житель города и деревни, министр и дворник, ученый и школьник. Будут зеленеть леса, будут чистыми реки, моря, океаны, будет чистым воздух — и жизнь тогда, как она есть на Земле, протянется долго-долго».

Раскрыв книгу, захваченную на свободные минуты, Василий полистал-полистал, нашел созвучное своим раздумьям:

Взглянул на лежавшего рядом маленького человека и пристыдил себя: «Чтобы беречь природу, надо знать ее и чувствовать. А я?.. Я знаю ее, наверно, не больше вот этого мальчишки. А хватаюсь за диссертацию…» Теперь он, казалось, готов был взять обратно свое хвалебное словцо о каких-то там проблемах прогресса и окружающей среды. «Будущим летом непременно приеду сюда на весь отпуск. И сына привезу, пусть поучит его вот этот мальчишка», — снова обернулся в сторону Егора.

Потом перевел взгляд на высокую вершину дуба, как бы впившуюся в небо, смотрел, прищурив глаза, думая о том, что ничего, видно, нет мудрее природы. Надо же вытянуть из земли такую вот махину, придать ей форму, почти железную твердость, наделить таким долголетием! И если есть вот эта поляна с яркими, как бы смеющимися цветами и ягодами, и родничок целительной подземной воды, и тень прохладная от дерева — свидетеля веков, и небо из голубого газа, которым жив, не замечая того, человек, — стало быть, есть Жизнь. И что еще может быть чудеснее этого!

Само собою прихлынуло к нему такое чувство, так легко при этом стало, что, казалось, взлетел бы над этим дубом и выше, оглядывая весь диковинно созданный мир. И тогда он улыбнулся неизвестно чему, уносясь в прозрачно-бездумные, как небо над головою, дали…

Из этого состояния его вывел звонкий треск мотоцикла. На узкой тропке из-за деревьев показался Илья. Остановился, смахивая пот с лица, и весело воскликнул:

— Ва-ав, ва-ва, куда забрались-то! Ну, и где же ваша ягода лесная, дайте на язык.

Егор протянул было руку к бидону, но Василий шутя отстранил ее:

— Не заработал твой папка.

— Это почему же? — также в шутку удивился Илья. — Как забочусь, клен зелен, как лес сберегаю — и ягодку не заслужил? — И рассмеялся, схватив Василия поперек, уложил в один момент. — Ну как, спортсмен хоккейный?

Но Василий свалил-таки его с себя, стараясь придавить его к земле. Егор понял шутку взрослых, запрыгал, подбадривая отца:

— Папка, папка, вырывайся!

Илья отер покрасневшее лицо, коричневую от загара шею и шумно выдохнул:

— Ух, как прижаривает, клен зелен! И работа на ум не идет.

— А что, много ее у тебя?

— Спрашивай у больного здоровья. Не знаешь иной раз, за что хвататься.

От шуток перешли к деловому разговору. Наглядевшись утром на работу лесорубов, Василий припомнил разговор с Николаем Матвеевичем и спросил:

— Посмотрел я, сколько сучьев после валки остается — прямо горы!

— После валки… Посмотрел бы ты, сколько вообще отходов пропадает.

— Так кто же виноват-то? — встрепенулся Василий. — Открыли бы завод перерабатывающий, получали бы спирт древесный и все такое.

Илья поворошил слежавшиеся под картузом волосы, усмехнулся.

— Э-э, клен зелен, думаешь, не дебатировали мы такую проблему? Так дебатировали, что оскомину набили. Завод, говоришь, открыть… Да ведь есть он у нас, клен зелен, давно уже действует!

— Ну, а в чем же дело? Почему же пропадают дрова, хворост и все такое?

— А потому, что надо что-то дооборудовать, нужны какие-то добавочные механизмы, лишние хлопоты. Конечно, древесный спирт изготовлять — тут дело сложное, особый завод нужен, особая технология. Тут, клен зелен, и сырья для него от наших лесов маловато, межобластной, может, надо строить. А плитка, например, да прочие поделки — эти особых забот не требуют. Да как у нас выходит? Один из последнего старается, другому лишь бы день прошел. Если бы все заботились да берегли народное добро — ого, клен зелен, не то бы у нас было! Не только дерево — сучки и пни не пропадали бы.

Илья взглянул на часы и спохватился, поднимаясь:

— Ша, ребятки, некогда мне, клен зелен. Прокатил бы вас по лесу, да спешу, ждет меня лесоустроитель.

И с тем уехал, оставив двоих на попечение друг друга…

Было жарко, парить стало пуще прежнего, и Егор разомлел, улегся на траве под березой. Через минуту он уже спал безмятежно, свернувшись калачиком и сладко посапывая, приоткрыв малиново-алый рот. И Василий начал засыпать, не в силах побороть вязкую, словно разогретая смола, дремоту…

Долго бы, наверное, он проспал, если бы не разбудил первый громок. Приподнявшись, Василий встряхнул тяжелой от сонной духоты головой и легонько потолкал Егора: пора, мол, искать убежище от грозы. Не успели размяться после сна, как послышались за овражным чапыжником, в стороне Высокой макуши хриплые голоса и звуки музыки. Глянув в ту сторону, завидели тянувшийся кверху дым.

— Дядя Вася, кто-то костер разжигает, — беспокойно заметил Егор. — Пойдемте скорей!

Они перебежали поляну и остановились как вкопанные. Под старым дубом, который сберегали все, как глаз во лбу, возле самой ограды… разгорался костер. Вокруг него расположились полураздетые великовозрастные молодцы, чуть поодаль лежали пузатые рюкзаки, а на столбике ограды висела, надрываясь, черная коробка транзистора. Пришельцы, обступив костер и неестественно кривляясь друг перед другом, подвывали транзисторному хрипу:

Что-то дикое и жуткое было в этой хрипоте и завыванье голосов, сдобренных гоготом и вскриками. Казалось, морские пираты далеких времен высадились с разбитого судна и, очутившись на суше, вот в этом лесу, справляют свое разбойное пиршество.

— Туристы, наверно, — догадался Егор. — Смотрите, дядя Вася, ограду ломают… дуб еще сожгут… Давайте их разгоним!

— Постой здесь, я один, — приказал Василий мальчишке и метнулся к дубу, продираясь сквозь густой чапыжник.