Выстрел Собянской княжны
Шрифт:
— А скажи-ка ты мне, друг любезный, — начал первым Афанасий Петрович, мужчина довольно рослый, костистый, сильно сутулый, с большими руками, желтыми от йода и лекарств, с лицом худым, морщинистым и добрым, — открой-ка ты мне тайну: что за зелие в коробочке оставил ты нынче на столе у себя в комнате? Матушка уж никак не могла определить, так прислала ко мне с Михеем спросить, нет ли колдовства?
— Это папиросы… — усмехнувшись, сказал Костя. — Вечно вам мнится всякое…
— Да я то знаю, что это папиросы, — кивнул согласно старый фельдшер. — А хотел бы я знать, друг любезный, откуда они у тебя?
— Да что вам за дело, батюшка? Купил! Я уж вполне вырос и свои привычки иметь могу!
— Так-то оно так, — вздохнул Афанасий Петрович, — а вот, к примеру, мензурины спирту недосчитался я — это не по твоим привычкам оказия вышла?! Уж ответь, сынок мой милый! Не ты взял?! А Розалия Дормидонтовна, Петьки Шевырева матушка, мне-то ее вернула! Пустую! Под кроватью нашла! Будет тебе врать-то, Костя! Нешто этому мы тебя с матушкой учили?
Пойманный с поличным, Костя надулся и молчал, браня в мыслях ленивого Петьку последними словами. Отец его, будучи человеком добрым от природы, осторожно погладил сына по вихрастой стриженой голове.— Ты уже большой, Костюха. Большой, но не взрослый. Не умеешь ты собой в полной мере владеть. А каждом в человеке много гнильцы есть, ты уж мне поверь. Я кого только не повидал в своих лазаретах! И графьев, и князей, и душегубов последних! Каких только историй не наслушался! Всего повидал, а не понял, каков он есть, человек, образ божий. Одно только знаю, чему тебя и учу…
— «Старайся делать хорошее и не делать плохого!» Помню я! — улыбнулся Костя, обрадованный прощением за похищенный спирт. — Еще бы всегда знать, что хорошее, а что плохое! Кругом одни только заблуждения!
— И тут тебе могу сказать только одно: заблуждения наши с тобой неизбежны, но должны они быть высокими! Чтобы не стыдно за них было! Особливо по женской части…
— Атанде-с! Простите, батюшка, сия тема запретная для вас!
— Это почему еще? — изумился фельдшер. — Что ты в этом смыслишь?! Меня матушка с тобой поговорить просила…
— Да уж поболее вашего с матушкой смыслю!
Тут Афанасий Петрович поперхнулся чаем, закашлялся, а потом принялся так долго и звучно хохотать, что в двери комнатки дважды заглядывали изумленные сестры милосердия. Нахохотавшись до того, что лукавые добрые глаза его покраснели и налились кровью, он с трудом успокоился, но еще долго улыбался и крутил головой, приговаривая: «Ну, Костька! Ну, уморил!».— Пошли, что ли, покурим твоих папирос, Дон Жуан ты мой! — обнял он сына за крепкую шею. — Вон, инженер, что ты привез, никак не выкарабкается… Тоже от большой любви пулю схлопотал! Ладно бы на войне, за отечество, а то так… попусту! Плачет теперь, заливается — а поздно!
— Как ты думаешь, выздоровеет он? — спросил Константин отца, обрадовавшись удобному случаю.
— А кто его знает! — пожал плечами старый полковой лекарь. — Как Бог даст! Сейчас-то он на поправку пойдет, коли сепсиса нет, крови начнет прибавляться в нем. А вот на пятый-седьмой день, когда крови снова станет много в жилах, она может раны снова отворить и тромбы вытолкнуть. Откроется повторное кровотечение, и какие от того будут последствия, одному Богу известно! Что тебе в нем? Зачем ты сегодня нашему доктору Гейкингу нагрубил? Извиниться извольте, молодой человек! Доктор Гейкинг человек щепетильный и мнительный, будет теперь неделю терзаться, а то еще и сляжет…
— Коли Лейхфельд помрет, женщину, что в него стреляла, будут судить, — глухо сказал Костя, пропуская мимо ушей слова отца о докторе Гейкинге.
— Будут… — согласно кивнул Афанасий Петрович. — От любви… Неправильная это любовь, я полагаю, если от нее стреляют. От правильной любви счастие проистекать должно!
— Что ты подразумеваешь под любовью правильной и неправильной? — спросил Костя, находя, что в разговоре о столь важном предмете допустимо ему, как равному, назвать отца на «ты».
— Опять же, честно тебе скажу, сынок, — не знаю, — постукивая папиросой по перилам, отвечал старый фельдшер, с живым любопытством наблюдая с крыльца, как в собачьей своре большой рыжий кобель вскочил на молодую суку. — Сие все есть слова! Шестой десяток живу, а могу только одно сказать: кому как хорошо, тому так и быть. Вернее будет сказать, что есть любовь простая, и есть непростая, заумная, роковая. В любви простой всем хорошо кругом, только завистников много… Вот мы с твоей матушкой жизнь прожили в любви простой: и я счастлив, и она, надеюсь, счастлива. Только не каждому такое достается. А уж кому выпадет любовь непростая, где каждый прежде всего себя самого любит — тут уж хоть святых выноси! Беды не оберешься! Не приведи Господь, Костя, ежели тебе такая участь достанется…
Глава третья
АРЕСТ
I
— Сашенька, сокровище мое! Это я! Открывай поскорей!
Почти тотчас лязгнула щеколда, и княжна впустила его с видом нетерпеливым и требовательным:— Ну как?! Видел его?! Как он?! Что он сказал?!
— Сейчас, сейчас… — приговаривал Костя, карманы шинели которого набиты были кулечками с гостинцами из лавки. — Вот, смотри, что я принес! Орешки в сахаре… Халва… А вот апельсины! Видала такой фрукт?! Батюшку в город вызывали, в дом купца знаменитого, Синебрюхова, он ему зуб пользовал, так ему вот корзинку апельсинов пожаловал купец, а я для тебя стянул пару! Не сердись же на меня, моя милая!
Сашенька улыбалась, перебирая подарки, нюхала апельсин, закрыв глаза, а Костя любовался ею, с тревогой отмечая, как она похудела и почернела. Собянская княжна жила затворницей, никуда не ходила, еду ей приносила девка Проська, а дворник Феоктистов после взбучки, выданной ему Кричевским, исправно следил за порядком и теплом в квартире. В округе княжну Омар-бек заочно не любили, называли Шемаханской ведьмой и убивицей, седьмой номер обходили стороной, будто чумной.