Выстрел Собянской княжны
Шрифт:
— Как ты смешно говоришь… — произнесла она неприятным, не своим обычным голосом. — Какие забавные вещи вы говорите, господин помощник станового пристава… Истинно полицейские вещи… Что значит — засвидетельствовать подлинность мою?! А какая я, по-вашему?! Тряпочная? Или марионетка фарфоровая из балагана Лемана?! Я из плоти и крови, как есть подлинная! Может, ты потрогать меня хочешь?! Вот рука, пожалуйста, убедись! Вот, вот и вот… можешь трогать! Вот грудь, пожалуйста, настоящая… потрогай, потрогай, тебе же нравилось! Вот ноги, видишь? Они тоже подлинные… и выше тоже подлинные, и еще выше, пожалуйста!.. Господин Фома неверующий! Трогайте, что ж вы оробели?!
Она завалилась на нары, упав на спину, головой на свой меховой ридикюль, высоко подняла стройные расставленные ноги в белых чулках и подвязках, задрав подол, заголившись по самый живот. Константин отпрянул, сказал тихо:— Перестань… пожалуйста, перестань… прости, я неудачно выразился…
— Удачно! Трогай, я сказала! Я хочу, чтобы ты потрогал!! Вот это все настоящее, а не то, что прописано в ваших полицейских бумажках!! Ну же?! Иначе закричу!!
Ее била настоящая истерика. Чтобы как-то поскорее прекратить эту безобразную сцену, Кричевский осторожно погладил ее ладонью по тугому нервному бедру с внутренней стороны и ягодице, с ужасом ощущая вихрь плотских желаний, вздымающийся в нем, сметающий все преграды разума и стыда. Она уронила бессильно ноги, прижав ему руку, отвернулась от него к стене и заплакала, подобно ребенку пряча лицо в ладошки. Костя бережно поправил подол ее платья, стянул его вниз, к сухим тонким лодыжкам, и, не в силах противиться, припал губами к ее бедру, жадно целуя и кусая его сквозь шершавую шерстяную ткань.— Довольно… — устало сказала она, мягко отстраняя его рукою. — Позволь, я сяду… Прости…
— Это ты меня прости!..
— Никаких бумаг… Никаких родственников… Холодно… Накрой меня салопом… Я никого не хочу видеть. По закону, пока не установлено обратное, я могу называться тем именем, которое одно считаю своим истинным! Ты вот что сейчас сделай. Ступай сейчас ко мне на квартиру… возьми там одну вещь и сегодня же отвези ее в город, Симону Павловичу Белавину. Адрес я скажу тебе. Сделай это для меня… Что ты так смотришь?
— Опять Белавин этот… — криво усмехаясь, сказал Кричевский, вытирая о простыни потные от вожделения ладони. — Это из-за него тебя посадили сюда… а ты все о нем печешься, да еще меня просишь…
— Глупенький, ты ревнуешь? Ревнуешь, да?! Это не то, совсем не то! Я некогда, будучи в стесненных обстоятельствах, взялась за определенную сумму сохранять одну вещь… которую предпочтительнее было Симону Павловичу хранить на стороне. Все было хорошо, пока Евгений не нашел ее и в каком-то приступе ребячества… иначе не могу это назвать… не припрятал ее куда-то! Он иногда бывает такой упрямый и капризный — чисто ребенок! Ему очень нравилось таким образом, через посредство этой вещицы иметь власть надо мною… заставлять меня делать то, что мне вовсе делать не хотелось! Я терпела до поры, надеясь, что он натешится и вернет мне то, что мне, собственно, не принадлежало. К тому же мы должны были обвенчаться… Но тут Симон Павлович пожелал получить вещицу обратно, и, как назло, случился этот казус с выстрелом… Словом, ты меня очень обяжешь, если поможешь мне вернуть вещицу хозяину. Я привыкла всегда платить по счетам.
В наступившей затем тишине оба услыхали, как где-то близко, под нарами скребется и пищит тюремная мышь. Княжну передернуло, она поспешно подобрала босые ноги в чулочках, спрятала ступни под платье, натянув салоп поглубже на плечи.— А сегодня, выходит, Лейхфельд рассказал тебе, где он прячет эту вещицу? — задумчиво спросил Костя, не глядя на нее, а лишь ощущая ее присутствие в полутьме, слыша ее ровное сильное дыхание.
— Да, он рассказал… Он совсем плох… Прощения просил… И я у него просила. Но ты слушай меня внимательно. В квартире, в кухне, у печки позади заслонки, там вынимаются два кирпича. Так Евгений сказал. В схоронке этой и лежит то, что отдашь ты сегодня же Симону Павловичу Белавину, в Бармалееву улицу на Петроградской стороне, в дом мещанина Слепожонкина. Обещаешь?
— А если не лежит там ничего? — упорствуя, спросил Константин, уходя от прямого обещания. — Если Лейхфельд над тобою посмеялся?!
— Ну, тогда я выйду и убью его! — сказала Собянская княжна, упорно, не мигая, глядя на огонь. — Хоть так пропадать, хоть так…
«Ты сначала выйди, дурочка», — с некоторым раздражением подумал Кричевский, поднимаясь на ноги, но вслух сказал громко:— Тут у вас список вещей должен быть, вам потребных! И ключ от квартиры извольте!
— Вот они, Костинька! Все на столе, у свечи! — обрадовалась княжна, глядя на него снизу, блистающими во мраке большими глазами с огромными, просто бездонными зрачками, в которых таилась тьма. — Значит, ты согласен? — прошептала она с надеждой.
Он медленно, растягивая томительное ожидание, прошелся к столу, взял листок с ровной строчкой записей, сделанных грамотно, красивым почерком, и завернутый в него большой тяжелый ключ с резной бородкой. Потом сделал два шага к двери камеры, оглянулся. Она сидела на нарах, охватив руками колени, сжавшись в большой темный комок… Огарок свечи зашипел, догорая.— Я распоряжусь прислать еще свечей, — сказал Кричевский и вышел вон.
IV
— Бесовщина!.. Чистая бесовщина! — бормотал он. — Надобно мне остановиться!.. Верно батюшка говорил про роковую любовь! Да и какая это любовь? Безобразие! Срам господень! Стыдоба, да и только! Использует она меня, как хочет! Вот прилипла-то!.. Ничего у вас, сударыня, не выйдет! У меня своя голова на плечах есть! Я на побегушках у вашего любовника состоять не стану, нет-с! Изыди, сатана!
— Бог с вами, Константин Афанасьевич! — раздался девичий голос из темноты. — Давно ли с нечистым меня путать стали?! Вот дожилася, однако!..
— Анютка, прости! — сказал Костя, запыхавшись от скорой ходьбы. — Это я так… Тороплюсь!
Он попытался обойти девушку, стоявшую у него на пути, на узкой тропинке среди сугробов, ступил правой ногой в снег и увяз тотчас по колено, чертыхаясь. Она схватила его за руку и со смехом помогла выбраться. Теперь они оба стояли на утоптанном насте, но Анютка не спешила отпускать его руку, прижимая ее к груди, как черенок метлы.— А незачем вам торопиться, Константин Афанасьевич! — сказала она. — Шемаханскую ведьму нынче к вам участок сволокли… Неужто не знаете?! А коли знаете, так что ж не остановитесь словечком перемолвиться? Прежде так поцелуи в окно слали, а теперь так и на разговор у вас минутки нет!
— Какие поцелуи? Какое окно? — изумился Кричевский, чувствуя, как кровь его бежит жарче к щекам.
— Как же какие? Когда вы с этим шалопаем, Шевыревым Петькой, у церкви стояли?! Прямо ведь в окно ко мне смотрели и поцелуи слали, один за одним! Я еще диву давалась, как вы меня у окна-то в потемках разглядели! Вспомнили? Ну, вот… Тогда вы добрый были, а теперь вона какой злой! С лица спали даже… Видно, сушит она вас, ведьма-то! Она умеет!..
— Ты, Анютка, вот что… — сказал Константин, смущенно покашливая в кулак, все еще пытаясь отнять руку. — Ты не называй ее ведьмой, хорошо? Она несчастная женщина и попала в переплет изрядный…