Чтение онлайн

Я сижу и думаю о том, что это и есть кризис. Сначала ты идешь только вперед, не оглядываясь, делая то, что считаешь нужным, а потом останавливаешься, будто ударился головой о стекло, и замираешь. Вдруг все, что было, видится не таким, как казалось раньше.

Ты переоцениваешь все и всех вокруг, а прежде всего самого себя. Вот ты был целостностью, и вот эта целостность крошится под вопросами: «А что останется после меня?», «Зачем я все это делаю?» и «Как с этим со всем жить?»

Мне тридцать шесть. Дети растут. Софии восемь, Никите – десять. Это история уже про первые попытки быть независимым и тем не менее все еще и навсегда очень близким. Я всматриваюсь в их уходящее детство насколько можно сильно, чтобы хватило навсегда.

Мне тридцать шесть. Работа, новая и старая. Работы столько, что себя под ее завалом я видеть перестаю. Люблю ее, но перестаю различать реальность. А без работы начинаю терять себя еще больше. Я же говорю, кризис.

Мне тридцать шесть. Я все так же борюсь за идеальную талию (безуспешно), за себя (с переменным успехом), за любовь (о любовь!), за право писать (как заставить замолчать сто тысяч критических голосов?), за свой голос, который начинает меня не слушаться (успокойся, пожалуйста), и за то, чтобы не мерзнуть (миссия невыполнима в городе, где шесть месяцев в году зима).

Скоро Новый год и еще один маскарад. В этот раз я буду ракетой и улечу куда-нибудь очень далеко.

2013

В доме напротив не горит ни одно окно.

В моем окне отражаются разноцветные мигающие гирлянды.

Мне тридцать один, и я уже пять дней хочу начать заниматься йогой. Я даже скачала себе на телефон приложение и теперь думаю, что надо принести из машины коврик. Сижу и думаю. Про коврик.

Вчера, когда дети уснут, а я странным образом нет, мы будем долго разговаривать с моим мужем обо всем и ни о чем. Я так люблю с ним говорить. Он у меня молчаливый, а я люблю долгие разговоры. Он у меня любит чистить гранаты, а я их есть. Он у меня ездит с детьми через всю Москву встречать меня вечером и говорит, что я все преувеличиваю. И вот именно вчера мы будем говорить о чем-то очень важном для нас.

Мне тридцать один. На улице двадцать девятое ноября и много снега. Зима.

Я мама и по утрам, рано уходя на работу, теперь пишу сыну и дочке записки про любовь, эйфорию и луну. Моя София скучает, и я пишу ей маленькие письма каждое утро. Мой мальчик очень умен и ходит с расцарапанным младшей сестрой лицом и практически разбитым носом. Пытался отобрать у сестры букварь. Не получилось. У львов, даже если им всего три года, лучше не отбирать буквари.

Мне тридцать один. Я все так же люблю шоколад, не опаздывать и свою работу. Яна, Марина, мои почти китайские Таня и Антон, Юра, Нелли, Настя, которая танцует и грустит, Настя, которая, по-моему, нашла свое счастье и перестала грустить, почти доктор Аня, совсем доктор Таня, Саша, Нелли, Камилла, Женя, Лена, еще одна Марина, Манечка, Коля и Лиза, Аня, Хелена, Оля, Катерина и всегда сияющая Олеся, любимое слово которой really. И больше всего в своей работе я люблю с каждым из них разговаривать. Так ведь иногда бывает, что тебе очень интересно разговаривать с теми, с кем ты работаешь.

Мне тридцать один. Бабушка болеет. Кто-то становится все дальше. Кто-то ближе. А совсем скоро Новый год, и я уже купила половину подарков. И да, я безмерно и совсем уже навсегда влюблена в Париж, в мужа и в свой новый ежедневник на следующий год. Он голубой. Лошадь, как оказалось, будет голубая.

2008

Мне двадцать шесть. У нас родился мальчик. И нам его отдали. Я не знала, что так бывает. Мне казалось, что детей нынче никогда тебе не отдают, даже если ты выносила их все долгие девять месяцев.

Я так счастлива и так устала, что только Фрэнк Синатра своим обволакивающим голосом, поющим про цикличность жизни, дает нам с мужем потанцевать по ночам. Сыну уже два месяца, а я все еще не могу на него насмотреться. Никогда не смогу.

Мне двадцать шесть. Я работаю. Немного, но мне это нужно.

До этого два года пройдут как в кошмарном сне, поменяют меня навсегда и оставят с самым большим сожалением в жизни, которое я никому, кроме Мужа, никогда не расскажу.

Мне двадцать шесть, и я стала мамой. Навсегда. Я очень надеюсь, что навсегда.

2003

Мне двадцать один. Я учусь на четвертом курсе Ленинки на инязе, живу в Москве на Октябрьском Поле с Димкой, и у нас мыши. Мы тщетно пытаемся от них избавиться, но на первом этаже очень старого дома, где мы снимаем квартиру, это невозможно. Я даже научилась смешивать цемент, чтобы самостоятельно заделывать все существующие в квартире дыры, но мыши падают с потолка, а я, так и не привыкнув, с криками убегаю с кухни. Я и мыши несовместимы.

Мне двадцать один. Я работаю в EF English First на другом конце Москвы. Мне платят семьдесят пять рублей за час, я очень устаю, но мне безумно нравится быть преподавателем. Дети рисуют мне портреты, подростки говорят, что я их самый красивый педагог, а взрослые уже тогда вызывают бурный интерес.

Мне двадцать один. Я каждую субботу езжу в Дмитров на электричке. Со своим котом. Кота я взяла в переходе метро. Его зовут Укроп. Укропа я сажаю себе в пушистую дубленку, и мы отправляемся в долгий путь. Метро, электричка, маршрутка, дом. В электричке мы всегда на двоих покупаем стаканчик филевского мороженого. Мы едим его пополам.

Мне двадцать один. У моей лучшей подруги свадьба, и я в длинном красном платье. Я хороша. Я первый раз в жизни понимаю, что я хороша.

1998

Я в десятом классе. Мне шестнадцать. И я, как всегда, отличница, активистка и устраиваю вечера по Высоцкому. Моя учительница по литературе строго-настрого велит исключить из рассказа тот факт, что он был наркоманом. Я тогда еще не умею противостоять чужому мнению, отличному от моего, но точно знаю, что мне это жутко не нравится.

Мне шестнадцать. Я живу с Бабушкой. Моим родителям наконец дали квартиру, а я все равно убегаю со своими чемоданами книг в старую квартиру на улице Маркова. Скоро родители разведутся, но я об этом еще не догадываюсь. Как не догадываюсь о том, что у папы где-то далеко другая семья. Я ничего этого не знаю, но дома с родителями мне невыносимо грустно, и я от них сбегаю.

После я всегда буду сбегать.

От людей.

От ситуаций.

От себя.

Мне шестнадцать, и я безумно влюблена. Безнадежно, с Земфирой в плеере, всей Цветаевой наизусть и эйфорией. Именно это слово я потом совершенно подсознательно буду писать дочке в записках по утрам.

Эйфория. Эмоция сладости, невероятности и конечности бытия.

Мне шестнадцать. Я сбегаю с уроков географии, чтобы ходить на курсы английского к Ольге Николаевне. Ее интеллигентность и спокойствие выстраивают в моей голове модель преподавателя. Я буду ей всегда следовать потом, когда сама стану преподавать.

Я обожаю алгебру, недолюбливаю русский и физкультуру и положительно увлечена английским.

Моя младшая сестра все еще приезжает к нам на все лето на каникулы. В этом году в последний раз. Там, где закончится наше с ней детство на двоих.

1993

Мне одиннадцать. Я в шестом классе. Я сижу на уроке русского языка в гимназическом классе, попасть в который была моя мечта, и с ужасом смотрю на первую в своей жизни двойку по русскому. Мне кажется, что это конец света.