Чтение онлайн

Новый папа оправдал надежды императора. С присущей ему энергией он занялся укреплением и возвышением Западной Церкви, используя влияние которой, он надеялся привлечь новых союзников, а может быть, и новых подданных империи. На юге Италии папа пытается ослабить влияние Византии; в Центральной Европе организует первую архиепископскую епархию на территории Польши; горячо поддерживает венгерского князя Вайка, пожелавшего христианизировать свою страну и принявшего христианское имя Стефана I; убеждает норвежского конунга (короля) Олафа Тригвессона заменить рунический алфавит на латинский («принятый во всех христианских странах»), поддерживает отношения с киевским князем Владимиром в надежде заинтересовать восточных славян религиозными идеями Запада; решительно выступает против раскола немецкой церкви; борется за очищение морального облика священнослужителей, энергично выступая против практики симонии и конкубината [32] , широко распространенной среди клириков.

Рис. 1–6. Сильвестр II (неизвестный художник)

Интересно, что мнение Сильвестра II (рис. 1–6) относительно пределов папской власти были созвучны идеям будущей религиозной Реформации. Свои взгляды он изложил в двух сочинениях – «Реймский собор» и «Письмо к Вильдероду», которые были изданы в 1567 и 1660 годах и явились драгоценной находкой для протестантов. По его убеждению, далеко не всякое папское постановление имеет силу, а только то, которое не противоречит Евангелию, Писаниям апостолов и отцов церкви, канонам первых четырех Вселенских соборов и предыдущим папским декреталиям. Сильвестр II жаловался в этих книгах на невежество и продажность предыдущих пап, ставя авторитет папских постановлений в зависимость от нравственных качеств сидельцев престола св. Петра.

Но, взойдя на высшую ступень в церковной иерархии, Герберт по-прежнему находил отдохновение от трудов в сочинениях классиков – торжественного Вергилия, назидательного Луция Аннея Сенеки (4 год до н. э.-65 год н. э.) легкомысленного Марка Валерия Марциала (ок. 40 года н. э. – ок.104 года н. э.). Но особенно любил он Цицерона. «Отправляясь в путешествие, – советовал он одному из своих учеников, – возьми с собой в качестве попутчика небольшую книгу Цицерона – либо «Республику», либо какую-либо другую, написанную отцом римского красноречия… Поистине, нет ничего в человеческих делах в большей степени достойного восхищения, чем мудрость знаменитых людей, которая содержится в многочисленных томах их книг. Поэтому продолжай начатое тобой и утоли свою жажду в водах Цицерона…».

Удивительные слова! Их мог произнести древний римлянин или человек Возрождения, но не монах-бенедиктинец, архиепископ Равенны, римский папа, наконец. Можно был бы ожидать, что в самой сердцевине Средних веков с высоты своего трона он посоветовал бы своему ученику налегать на труды Григория Великого, Аврелия Августина, либо на что-то иное из патристики. Посоветовал – если бы не был Гербертом, в письмах и книгах которого цитаты из классиков встречаются значительно чаще, чем обращения к библейским текстам и трудам отцов церкви (из почти двухсот пятидесяти дошедших до нас писем Герберта лишь в десяти приводятся отрывки из Священного писания).

Римлянам же ученость Герберта, его церковные и политические идеалы были, в конечном счете, непонятны и чужды. С суеверным ужасом и отвращением смотрели они на инструменты, которые он перевез в Рим, на его ученые занятия геометрией и астрономией. Они постепенно возненавидили его и боялись его как колдуна, связавшегося с нечистым и продавшим ему свою душу. Столь же враждебно относились римляне и к экзальтированному юноше на императорском престоле, бредившему фантастической идеей всемирной державы. Поэтому когда в 1001 году в Риме вспыхнуло восстание против немцев, Оттон III и Герберт сочли за благо покинуть город и укрыться в Равенне. Отсюда, собрав все наличные войска, двадцатиоднолетний император двинулся на завоевание Рима, но умер 24 января 1002 года при весьма загадочных обстоятельствах, завещав похоронить себя рядом с Карлом Великим в Ахене.

А 12 мая следующего года покинул сей мир и Герберт из Орийяка – пастушок, ставший папой; церковник, выполнивший завет апостола Павла: «Не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего»; ученый, педагог и гуманист, протянувший руки из «темных веков» людям европейского Возрождения.

Когда Гулливер посетил Главную Академию Лапуты, то в отделении, где заседали «прожектеры в области спекулятивных наук», его внимание привлекло странное сооружение, на раме которого было размещено множество деревянных кубиков. На всех сторонах каждого из них было прикреплено по бумажке с одним из слов лапутянского языка в различных наклонениях, временах, падежах. При повороте рычага кубики поворачивались, образуя случайное сочетание слов. Если при этом оказывалось, что три или четыре слова составляют часть фразы, их переписывали в специальный фолиант, а операцию повторяли снова. Связав затем отрывочные фразы, ученые Лапуты намеревался «дать миру полный компендий всех искусств и наук». С помощью этого изобретения «самый невежественный человек с помощью умеренных затрат и небольших физических усилий может писать книги по философии, поэзии, политике, праву, математике и богословию при полном отсутствии эрудиции и таланта».

Так гениальный насмешник Джонатан Свифт (1667–1745) высмеял бесплодные усилия оторванной от жизни учености. Но его сатира несла и конкретную направленность, ибо, изображая лапутянского профессора и описывая его изобретение, Свифт, несомненно, имел в виду арагонца Рамона Льюля, более известеного у нас как Раймунд Луллий по латинизированной форме его имени и фамилии (Raymundus Lullius). Он был религиозным подвижником, философом и писателем, автором «Великого Искусства» («Ars Magna») – весьма своеобразного метода «отыскания истин, религиозных и научных» с помощью комбинаций некоторых исходных понятий.

Из XVIII века, когда был создан «Гулливер», вернемся на столетие назад и предоставим слово великому Обновителю Наук, философу нового, экспериментального знания Фрэнсису Бэкону (1561–1626): «Не следует обходить молчанием то, что некоторые, скорее чванливые, чем ученые, люди немало усилий потратили на создание некоего метода, который в действительности не имеет никакого права называться законным; это, по существу, метод обмана, который, тем не менее, оказывается весьма привлекательным для некоторых суетных людей. Этот метод как бы разбрызгивает капельки какой-нибудь науки так, что любой, нахватавшийся верхних знаний, может производить впечатление на других некоей видимостью эрудиции. Таково «Искусство» Луллия».

«Отстегнем» еще одно столетие: «… Познай все законы астрономии, – поучает Гаргантюа Пантагрюэля, – но астрологические гадания и «Искусство» Луллия пусть тебя не занимают, ибо все это вздор и обман».

Итак, Луллий и его «Ars Magna» высмеяны, развенчаны, заклеймены?

Не будем спешить с выводами, ибо наряду с критиками «Искусства» у него было немало поклонников, и среди них – такие яркие личности, как, например, знаменитый алхимик Арнольдо из Виллановы (ум. 1314) и не менее знаменитый адепт магических наук Генрих Корнелий Агриппа Неттесгеймский (1486–1535), замечательные гуманисты Лоренцо Валла (1407–1457) и Хуан Луис Вивес (1492–1540), великие философы Николай Кузанский (1401–1464), Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494), Марсилио Фичино (1433–1499) и Джордано Бруно (1548–1600), выдающийся полимат Афанасий Кирхер (1602–1680).

Но, пожалуй, самым замечательным из сторонников Луллия был Готфрид Вильгельм Лейбниц (1646–1716), универсальный гений, в письмах и трактатах которого многократно и с большим уважением упоминается имя каталонского подвижника. Лейбницу не было и двадцати лет, когда он написал небольшой трактат «О сочетательном искусстве», перекидывающий мостик между идеями Луллия и Универсальной Характеристикой – грандиозным проектом всеобщего логического исчисления. Лейбниц намеревался свести весь понятийный аппарат науки к конечному числу элементарных понятий, каждому из них присвоить знак специального искусственного языка-кода и заменить обычные рассуждения операциями над знаками. «Если при этом возникнут разногласия, – писал Лейбниц, – необходимости в диспуте между двумя философами будет не больше, чем между двумя счетоводами. Для разрешения противоречий достаточно будет взять мелки и, сев за грифельные доски в присутствии, если угодно, свидетеля, сказать друг другу: «Давайте вычислять».