Чтение онлайн

Ещё Мише нравились белые кружочки сала из колбасы. Из-за них и из-за рыбьего жира дети в садике искренне восхищались Мишей и многое ему прощали, как прощают талантам их мелкие чудачества. Со всех соседних столов они выковыривали указательными пальцами сало из своих порций, передавали на Мишину тарелку, и под их потрясёнными взглядами он поглощал эту отраву. Это была истинная слава. Не то, что рассказывание сказок и фильмов или пение из «угла».

В этот раз на столе Миша увидел и розовую ветчину и шпроты, и красную, и чёрную икру, и целый миллион разных салатов, и селёдку с луком, маслом и уксусом в длинной узкой тарелке и, наверное, два миллиона тарелок с холодцом, и стопки, рюмки, фужеры, бокалы, стаканища, и водку, и вина, и над всем этим кошмаром — люстра! Хрустальная и искрящаяся, как рюмки, фужеры, бокалы и стаканища. И чёрные огромные бутылки с фольгой по самую этикетку. «Со-вет-ско-е шам-пан…»

— Миша, закрой рот и сядь уже, как люди! — сердито зашептала мама. — Вон, посмотри, Нолик уже сидит.

Ох этот таинственный Нолик, повернувший «корону» параллельно носу и наклонами головы тюкающий углом этой короны в тарелки. Всё-то он успевает, всё-то ему прощается. Уже идёт за столом взрослый разговор, абсолютно непонятный для Миши. Хоть и говорят по-русски, а про что, — Миша понять не в силах, даже сосредоточиться на нём не может, а вот Нолик, хоть и лезет «короной» в тарелки, хоть и хватает из общего блюда руками, а видно, — слушает всё. И когда после бессмысленного набора вполне русских слов весь стол взрывается хохотом, Нолик, ни на полсекунды не отстав, ржёт вместе со всеми.

Миша оглядывает гостей и удивляется тому, как они похожи друг на друга, как одинаково лысы и выпуклоглазы мужчины, как одинаково толсты и грудасты женщины и как бессмысленно громко все говорят. Только папа и дядя Юзя худые. Папа, хотя тоже лыс, но глаза прищурены и спокойны. Папа после контузии не пьёт, все это знают и не заставляют, он всё время курит «Беломор», и тут для него исключение, — курит прямо за столом. Миша видит, что папины реплики редки и злы, но именно они пользуются наибольшим успехом. И Миша видит также, что папа не любит всю эту компанию, что он здесь только ради мамы и дяди Юзи — и Мише это почему-то приятно.

— Не ешь столько хлеба! — шепнула в самое ухо мама, и Миша очнулся. Смысл этих слов никак не мог проникнуть в неподготовленное Мишино сознание.

— НЕ ешь? — переспросил он с ударением на «не».

— Не! Не! — подтвердила шепотом мама. — Хлеб ты можешь и дома поесть, а здесь столько дорогой вкуснотищи! Вот на, это попробуй. Ну что, вкусно? Знаешь, что это?

— М-м! — отрицательно помотал головой Миша, ибо рот был переполнен чем-то действительно очень вкусным.

— Это заливной язык! — сияя, прошептала мама.

— Что?!! — всё прожёванное тут же вылетело в тарелку. — Язык? Настоящий язык?!

— Язык, — коротко сказал папа, за ухо вытаскивая Мишу из-за стола, и крепко шлёпнул по попе. — Иди в ту комнату и сиди там, пока не научишься вести себя за столом.

Закрывая за собой дверь, Миша слышал, как смеётся у него за спиной Нолик. В этой комнате, у зажжённой ёлки, он и уснул. И хорошо. Потому что вскоре после горячего столы сдвинули и много танцевали, а танцев у дяди Юзи Миша не любил, — ему сидящему всегда наступали на ноги, как бы он их не поджимал.

Мама разбудила Мишу, когда надо было уходить. Судя по тому, как она его при этом целовала, они с папой поссорились. Часть гостей спала, часть ушла, и провожал их только дядя Юзя. В прихожей папа и дядя Юзя опять заспорили из-за галош. Это было всегда смешно, потому что спорили они по этому поводу обычно очень серьёзно. У дяди Юзи и у папы всё было разное. Папа носил шинель или лётчицкую кожанку — дядя Юзя — пальто с каракулевым воротником; папа — ушанку, дядя Юзя — кубанку; папа — сапоги, дядя Юзя — скрипучие коричневые ботинки, которые он называл почему-то — батиевские. Единственно, что совпадало у них по стилю, — это сверкающие чёрные галоши с малиновым тряпичным нутром. И размер, как назло, был одинаковым. Никакая деталь одежды не вызывала у них зависти или осуждения, и только галоши были средоточием всех страстей. Спорили, обменивались, перепутывали, смеялись, ссорились и мирились. Молодые, живые, израненные. Эх, галоши, галоши… «Калоши», как писали тогда.

После Нового года вернулась в группу выздоровевшая Валентина Борисовна, и для Миши снова началась полоса неудач. Он обжёг дома руку маминым утюгом и на утреннике почти не выступал.

В одно из воскресений попробовал вместе с дворовыми приятелями перейти улицу без взрослых, а папа это увидел. А мамы как раз не было дома. Ну, папа ему и всыпал без особых ограничений.

Потом, в феврале, когда у Миши был день рождения, папу уложили в больницу: что-то там с контузией или с осколком. Мама очень переживала и сказала, что сейчас не до именин.

Тут надо бы несколько слов сказать о папе, потому что о нём всё как-то боком, всё мимоходом. Можно подумать, что папа только и умеет, что курить и драться, а это не так.

Во-первых, почти каждый вечер папа приносил Мише тонюсенькую книжечку из серии «Мои первые книжки». Миша их ждал и огорчался, если папа пропускал какие-нибудь дни.

Во-вторых, папа обязательно приносил домой что-нибудь диковинное: еду там какую-нибудь невиданную или игрушку. Однажды он, например, принёс прямо в садик одну штукенцию… Но ладно, как уже говорилось, об этом потом.

В-третьих, папа дома всегда чего-нибудь мастерил. То самолёт на нитках подвесит с пистоном на носу: Миша за нитку потянет, самолёт по нитке заскользит и в простенок пистоном и толкнётся. Не было случая, чтобы бабуня не подскочила от пистонного выстрела!

То лампу над Мишиной кроватью приспособит и к ней кнопку от электрозвонка: «Дави, сына на здоровье!»

А ещё, когда осенью маму положили в больницу, Миша с папой питались в ресторане. Выглядело это так.

Миша и папа после садика приходили в ресторан «Театральный», входили в фойе и прямо перед входом с вертящейся дверью видели гардероб, и в нём, как на сцене, виднелся гардеробщик, которого Миша почему-то называл «генеральщик».

Налево был вход в столовую, направо — в ресторан. Конечно, можно было пойти налево, — те же шницеля, те же официантки, но Миша просил направо: там был «обед с музыкой».

Они с папой раздевались, а генеральщик предупреждал: «Будешь плохо кушать — я здесь всё через специальную машинку увижу! Берегись тогда!» Это он Мишу, конечно, предупреждал, а не папу. Папа кушал хорошо.

Уже здесь, в фойе, горячий дразнящий запах ресторанной еды вызывал чувство праздника. Не есть Мише хотелось, а присутствовать. Смотреть и обонять этот плотный воздух, наполненный электрическим светом, плацкартным гулом и музыкой, не стесняющейся своей неуместной медной громкости. Невозможно было есть эту еду, как невозможно было есть эти плюшевые портьеры, эти крахмальные заколки, эти жёлтые тонкие лучики от настенных светильников. Вся еда в этом дворце объединялась для Миши в волшебное слово «шницель», это блюдо было главным и все остальные были как бы продолжением его, его вариациями. И хоть мама поправляла Мишу, он, как и все, упорно говорил «шницеля», а не «шницели».

Ох, эти шницеля, посыпанные чем-то хрустящим! Однажды Миша, насмотревшись на другие столики, стал уговаривать папу, чтобы тот и себе взял вина. И папа вдруг согласился, и ему принесли маленький стаканчик с чёрным вином, а Мише сок того же цвета… А музыка играла себе что-то такое, а папа курил и совсем не ел.

А назавтра они вместо садика пошли к маме в больницу, и мама из окна на втором этаже очень удивилась. Мама с папой научились переговариваться одними губами, без голоса. Все вокруг, кто тоже пришёл навестить, кричали снизу вверх, а их родственники им обратно, сверху вниз, а папа с мамой только губами шевелили и улыбались. И тут Миша вспомнил, что и у него есть для мамы приятные новости, и он, встав на цыпочки, громко закричал: