Чтение онлайн

Все вразнобой закричали «ура!», начался вполне понятный галдёж, а Миша молча стоял с глупой полуулыбкой и думал о кино.

В Мишиной жизни было много праздников: Новый год, день рождения, хождение к Нолику, болезнь Валентины Борисовны… Но кино!.. Что может сравниться с этим замиранием в груди, с этой тёплой слабостью в коленях, пока папа с мамой ведут тебя ТУДА! Даже стояние в длинной очереди, даже волнение, что нам не хватит, — всё входит в священный ритуал. Главный признак взрослости для Миши — возможность ходить в кино, когда захочется. А для него это значит — всегда! Когда Миша вырастет, а на свете появятся видеомагнитофоны, он будет благодарить судьбу за то, что лишён этого технического чуда, ибо иначе вся работа, учёба, семья, всё его активное время было бы сожжено в цветном огне электронного жертвенника.

«Тарзан», «Джульбарс», «Бродяга», «Застава в горах», «Звезда», «Запасной игрок», «Подвиг разведчика», «Свадьба с приданым», — Господи! Сколько раз всё перерассказывалось им и обсуждалось дома и в садике! Песню Бродяги он пел не только по-русски, как слышал на пластинке в исполнении Бейбутова, но и по-индийски, как слышал в кино и на подпольной гибкой пластинке в исполнении Раджа Капура. И не только слова, но и музыку! И кто мог тогда проверить точность воспроизведения индийских слов!

Или из «Подвига разведчика»: «И не вздумайте шутить, Штюбинг! Если со мной что-нибудь случится, фон Руммельсбургу сразу станет известно, как вы провалили прекрасно созданную организацию! Как вы провалили Гройзинга, Шихматова, Бауэра…»

И всё наизусть, или почти наизусть, — с музыкой, звуковыми эффектами, мимикой и жестами.

Как нетерпеливо ждал Миша, когда уж закончатся эти невыносимо долгие буквы в начале картины, и как обрадовался, когда увидел, что они бывают в конце, когда уж всё позади, и жалел, что такие фильмы редки.

Как он был счастлив, когда папа привёл его в гости к своему знакомому киномеханику прямо в кинобудку. «В аппаратную», — исправил его тогда дядя Коля. И он через то таинственное окошечко, сидя над головами зрителей, смотрел «Чапаева», а потом мультик «Удивительный матч». А потом у него всё перемешалось в голове, и ему почему-то показалось, что люди в зале смотрели в одну сторону, а он в окошко — в другую…

Он никогда не кричал: «Сапожник!», никогда не свистел и не топал ногами, но и это всё любил беззаветно и преданно.

У папы был друг, имевший киноустановку дома и потому могущий смотреть кино в любой день! В любой! Они с папой ходили туда и одуревший от счастья Миша смотрел там «Секретаря райкома».

А ещё кино показывали на работе у родителей, где, как уже было сказано, Миша смотрел «Три товарища» и полюбил борщ.

Ох это кино! Увидев «Анну на шее», Миша потрясённо признался маме, что артистка Ларионова даже красивей, чем она. А после «Белоснежки и семи гномов» весь вечер показывал родителям на своей физиономии, как по яблоку стекал яд и принимал очертания черепа… Родители брали его с собой очень часто, и поэтому ему были известны все городские кинотеатры, включая летние. Причем летние особенно. Даже по дороге из садика домой из окна трамвая он успевал через забор летнего кинотеатра ухватить кусочек какой-нибудь «Девушки-джигита».

На кинотеатрах сверкали, сияли умопомрачительными цветами неоновые буквы. А слова «кино» и «театр» были разделены названием, например, «Фрунзе». «Почему „ТЕАТР“»? — думал Миша. «КИНО» — это понятно, но «ТЕАТР» здесь причём? Миша бывал в театре и считал, что это даже сравнивать нельзя. И потом, почему «ТЕАТР», когда ясно слышишь — «ТЯТАР»!

А афиши! На кинотеатре им. Фрунзе висели две афиши, сделанные из таких специальных реечек, что, когда смотришь с одного боку — видна одна картинка, с другого — другая, а посредине — вообще третья! И всё меняется, как в кино. Нет, кино — это не театр. Кино — это храм. А счастье — это когда идёшь в кино!

И вот завтра кино придёт само. Это счастье будет ходить тут между верандами, будет снимать ЕГО детский садик, ЕГО одногруппников, ЕГО воспитательницу — и вся страна увидит их в кинотеатрах! Миша не знал, как он доживёт до завтрашнего праздника, и когда вечером папа показался перед входом на веранду, он бросился к папе с ликующим криком: «Папочка! Мне надо завтра красиво одеться! И выспаться! У нас бу…»

— Миша! — резко окликнула его Валентина Борисовна. — Это что такое! Тебе я не говорила красиво одеваться. Зачем ты папу обманываешь!

Миша опомнился и страшно смутился. Он обнял папу за колени и запах табака не сразу, но все же залил покоем его запылавшую растерявшуюся душу.

И всё же это был праздничный день. Приехала одна здоровенная грузовая машина и аж две легковых. На больших железных ногах стояли прожекторы, заливая всё голубым неестественным светом и демонстрируя тусклость света естественного. Провода, тележки, малюсенькие рельсы и ещё куча всего, невиданного и непонятного.

На асфальтированной площадке между верандами и зданием детского сада были расставлены обеденные столы. Летом их обычно переносили из групп на веранды, и дети ели хоть на свежем воздухе, но под крышей. Сейчас же именно эти столы перетащили в пространство, предназначенное, с точки зрения Миши, только для ходьбы туда или обратно. Там даже стоять было незачем. А тут расставили столы, поставили на них блюда с виноградом и яблоками (никогда такого в садике не было), рассадили назначенных, разодетых в украинские вышитые рубашки и, в отличие от Миши, выспавшихся. Они улыбались, спокойно разговаривали и пощипывали виноград, не обращая внимания ни на вспышки голубых лучей, ни на гомон, ни на стоящего с раскрытым ртом Мишу. Их огородили красивым красным шнуром, и остальным детям запретили заходить за него. Смотреть, однако, к великому Мишиному счастью позволили.

Валентина Борисовна тоже была в украинской вышитой рубашке и так красиво улыбалась, что даже стала казаться Мише похожей на Алину Георгиевну.

Миша подошёл к тёте Нине, стоящей тоже по эту сторону шнура и умиленно глядящей на белые скатерти и вилки (ни того, ни другого в садике тоже никто никогда не видывал) и потянул её за рукав синего халата:

— Тёть Нин!

— А? — не отрываясь, спросила тётя Нина.

— Тёть Нин, а чего они не на веранде?

— А? — не вникая, повторила тётя Нина.

— Тёть Нин, подёргал ещё раз за рукав Миша, — тёть Нин, а чего они не на веранде? Мы ж там никогда не сидим.

— А! — не глядя на Мишу, включилась, наконец, тётя Нина. — С веранды смитник видно! Отстань… — строго вырвала руку она и перешла на другое место.

Щёлкали какой-то штучкой, кричали «Мотор», «Стоп», «Борода», «Ити ж твою мать» и много других киношных слов, сто раз усаживали детей за стол и снова поднимали, потом дети танцевали гопак, для чего девочкам надевали специальные венки.

Дети стоящие по одну с Мишей сторону, радовались, хлопали, если надо, в ладоши, а когда Витя Приходько читал стихотворение Самуила Маршака, повторяли вслед за ним, кто вслух, кто одними губами:

И Миша тоже знавший это новое стихотворение, повторял его вслед за Витей и вспоминал девочку из младшей группы, что села в эти пять минут на стульчик, и свои неподвижные пальцы. А когда Витя дошёл до предпоследней строфы: