Чтение онлайн

он замечтался и представил себе, как все дети их детского сада, и по ту, и по эту сторону шнура, превратились в одного гигантского ребёнка, снятого для кино. И когда это чудо в украинской рубашке, с венком на голове и виноградом в руках появляется на экране, происходит разрыв плёнки, все свистят и топают ногами. Так они все сольются в одном «порыве» воедино. Или «разрыве». Короче, что такое «слиться в порыве», Миша иначе представить не смог.

В это самое время Витя дошёл до последней строфы:

Пауза сделалась мучительной, Витя сильно наморщил лоб, а Миша не удержался и заорал с другой стороны шнура:

И все-все, даже кошка на окне садика, оглянулись на него.

Вообще, стихи играли в Мишиной жизни роль особую. Миша, если честно, не очень верил, что ребята не могут их запомнить. Он думал, что они просто шалят и придуряются. Он даже подозревал, что для того, чтобы запомнить мелодию какой-либо песни, надо обязательно правильно запомнить слова и, напевая «ла-ла-ла», мысленно проговаривать настоящий текст. Так, во всяком случае, делал он и думал, что и другие делают так же. Когда же натыкался на перевирание текста или ссылки на его незнание, принимал правила этой, как он думал, игры и даже сам иногда подыгрывал. Увидев же, что в нотах какой-то песни под нотными знаками пишутся слова, разбитые на слоги, уверился в своей версии окончательно. Он, начисто лишённый музыкального слуха, никогда не ошибался в метре и размере и даже, рассказывая содержание, допустим, фильма, сам впадал в некий ритм, чего, конечно же, не замечал, но что действовало на благодарных слушателей.

Садик кишел стихами. Ритмичность и рифмованность заменяли доказательность, аргументацию. От житейских мудростей до детских скабрезностей — всё должно было изрекаться «в склад».

Это было серьёзное обвинение. Осрамившемуся надо было срочно выпутываться. Любая нелепость, любая необъяснимая глупость не замечалась, если была вставлена в негнущийся каркас версификации.

А вот в Воронеже говорили «Жадина-говядина», и Миша искренне считал, что правильно — это «помадина».

Некоторые из этих лирических монологов раздражали Мишу своей неизобретательностью.

Но вот розыгрыши Миша любил.

— Мама, скажи «чайник».

— «Чайник»…

— Твой папа в уборной начальник!

Эти неподцензурные рифмы нравились Мише намного больше официальных, он тянулся к неприличным стихам, хотя «глупости» в прозе не любил. Однажды он поразился, поняв, что совсем не обязательно говорить некрасивые слова — стихи сами их могут договорить, не называя. Таким образом, можно очень даже рискованно шутить, формально оставаясь безупречно праведным:

Позже, при переходе из первого во второй класс, Миша узнает огромное количество подобных шедевров, распаляющих сексуальное воображение, наполненных матом, уголовными и эротическими мифами, высвеченных таинственным светом запредельности, повествующих о драматических коллизиях во взаимоотношениях человеческих органов и их же выделений… На фоне разрешённой поэзии, которой была напичкана Мишина голова, это искусство было ярким, живым, предельно выразительным.

Стихи такого рода считались в садике народными, и никому не приходило в голову предполагать существование конкретного их автора. Поэтому, когда однажды Миша не удержался и попробовал свои силы в этом жанре, почить на заслуженных лаврах ему не удалось.

Уже упоминалось, что наиболее употребительной формулой, сводящей на нет нарастающую напряжённость, было обещание «а я расскажу-у-у…», предполагавшее вульгарное ябедничество (ябеда-корябеда). Дома Миша, прокручивая в голове некоторые эпизоды из садиковской жизни, случайно наткнулся на эту фразу, и её таящая угрозу незавершённость подвигла Мишу на творчество. Миша придумал рифмованный ответ, не менее глупый, чем остальные в том же роде, но — и это главное! — не известный пока никому.

Он еле дождался следующего дня и сразу же, как только из раздевалки стали подниматься по лестнице в группу, потянул за кончик и развязал бант в косичке Веры Зубаревой.

— Я расскажу-у-у! — заученно заныла Вера.

— А я накажу-у-у!!! — ликующе заорал Миша, и все, кто шёл рядом, оглянулись на него, оглянулись и отметили и ответ в рифму, и полную Верину растерянность.

А после обеда уже весь садик уверенно парировал угрозы доноса разоружающим Мишиным ударом, и, как только Миша стал заявлять о своём авторстве, его тут же подняли на смех и обозвали брехуном. Но тайная гордость наполнила его грудь, потому что очень скоро нудное «я расскажу-у-у», потеряв свою незавершённость, стало неопасным и исчезло, а на его место пришло противное новое: «Всё-о! Расска-а-азано!», что открывало новые горизонты для творчества. Однако теперь Миша решил быть умнее и заявить о своих авторских правах заранее. Но непредсказуемая жизнь изменила его планы, им так и не суждено было сбыться.

Родители сообщили Мише, что он скоро уедет в Воронеж, к бабушке, и там у неё поступит в первый класс. Оказалось, что у него зимой появится братик или сестричка, и на «первых порах» (что за «поры» такие?) так будет лучше. Что же это получается, думал Миша, портфель мне в садике не вручат, как в прошлом году вручали всем, кто уходит. Тогда был август и утренник-прощание, а сейчас июль, и до августа — целая жизнь. И сестричка зимой родится, а я не увижу, как… Хотя, у бабуни там Айда… У неё зимой щенки бывают…

Его грустные размышления прервал Витя Приходько.

— Стих хотишь?

— Какой стих?

— Люксовый!

Это такое новое взрослое словечко появилось, «люксовый».

— Хочу, — автоматически ответил Миша, ворочая в голове все «за» и «против» своего скорого отбытия.

Витя продекламировал:

— Ух ты, — отвлёкся от своего Миша. — А ещё знаешь?