Чтение онлайн

— Нет удачи, — огорченно сказал Гоймир, пристраивая котелок над огоньком. — Лишь бы ко всему погодка не испортилась, тогда и вовсе ничего не возьмем…

— Это что, хорошая погода?! — изумился Олег. — Ас-с-с… а! — Он влез, поворачиваясь, ладонью в пламя и сунул руку в снег.

— Чем плоха? — удивился Гоймир. — Посвети Дажьбог сильней — снежной слепотой накажешься… А в иной край — снег повалит, не заметишь, как в полынью ухнешь… По-за ту зиму так-то наш один сгинул. Отыскали его — сидит на корточках у самой полыньи кусок ледяной. Было свалился, вылезти мочи хватило, а разогнуться не смог. Морана его и согрела..

— Ну тебя, повеселей ничего не вспомнишь?! — Олег представил себе, как там, наверху, снег засыпает их убежище и поежился. — Есть давай, вода уже согрелась, наверное… Знаешь, я в первый раз вот так ночую.

Гоймир достал сухари, вяленое мясо, бросил в начавшую закипать воду сухие брусничные листья и еще какие-то травки — в пещере запахло настоящим летом и теплом лесных полянок. Какое-то время мальчишки молча и сосредоточенно жевали. Потом Олег сказал:

— Да, на таком холоде, как тут у вас, в генерала Карбышева недолго превратиться…

— А кто это? — Гоймир, продолжая жевать, посмотрел на Олега.

— Ну, это наш, русский генерал. В Великую… Короче, была большая война, враги его взяли в плен. Предлагали на службу к ним перейти, а он отказался. Ну, тогда его связали, вывели на мороз и давай водой поливать, пока он не превратился в ледяную глыбу…

Гоймир помолчал, потом вздохнул и сказал:

— У нас было похожее… Во время взмятения вот так погубили целое племя, Медведей… Они жили на полдень и на закат от нас. Мороз клятый был, рассказывают. А выжлоки всех, кого живыми побрали, выводили под данванские глаза — и в водопад, а после — наружу. Человека разом схватывало, льдом брало, что плевок на лету. Те ледышки вдоль их города расставили, другим на страх. Только совсем малых и пощадили…

— И то хорошо, — понимающе ответил Олег.

Но Гоймир замотал головой:

— Где хорошо — лучше уж самую страшную смерть принять, чем к ним в руки! Им малые нужны знаешь про что? Они с них хобайнов делают. Сила, умение, здоровье, сметка — наши, навычки — данванские, злобища — тоже. Нет у горца врага страшнее хобайна, Вольг. Выучат его и уськают на нас — искать, след тропить, врага на свою же землю водить. Чудище беспамятное и безродное из малого сотворяют — бывает, его ж кровным родичам на слезную беду… А ты говоришь — хорошо… Немой, что тебя в эту кашу втянул, был хобайн. Но у него везение случилось — память сохранил человеческую, вот и погиб за правое дело. Я про такое больше и не слышал вовсе…

Олег смущенно примолк. Какое-то время они ели, потом Гоймир снова заговорил:

— А вот ты — смог бы, как этот ваш, что в плену за верность замерз?

Олег задумался, глядя на язычок пламени над лампой. Вопрос был неожиданным…

— Так, наверное, смог бы, — медленно сказал он. — Говорят, замерзать не больно…

— Ты боли боишься? — спросил Гоймир.

— Ну, это смотря какой, — осторожно ответил Олег. — Мы однажды с ребятами поспорили: кто дольше руку продержит над свечой… Сожглись страшно, — Олег показал ребро левой ладони, где сохранились следы этого глупого эксперимента двухгодичной давности.

— Мы тоже испытание устраивали, — вспомнил Гоймир. — В давнее время были воины, что боли вовсе не боялись. Так мы костер большой запалили, а как прогорел — босиком по углям бегали, кто дольше протянет… Тоже сильно ноги пожгли. Йерикка тогда отказался.

— Неужели струсил? — неприятно удивился Олег, но Гоймир возразил:

— Не трус он. Рядом не лежал. Однако, иной раз думает не так, как мы. Городская кровь, что еще… Давай-ка спать, — неожиданно оборвал он воспоминания, влезая в мешок. — Угол у полога загни, а то не проснемся… вот так. Да и ложись тоже.

Однако, Олег еще какое-то время сидел на лежаке, обхватив колени руками и думал о своем. Гоймир вроде бы уснул — по крайней мере, дышал ровно и тихо. Решив наконец-то последовать его примеру, Олег полез в спальник, сказав вслух:

— Пора спать.

— Что? — спросил Гоймир.

— Не спишь? — удивился Олег.

— От тебя проснулся… Сказал ты что?

— Спокойной ночи.

— А. Да. Слушай-ка, Вольг… — Гоймир замялся. — Я вот тоже сказать хотел… что ты живешь у чужих, как неродной? Не хочешь у родни жить — так переходи ко мне. Плохо одному. И не только на охоте да в бою…

Олег закинул за голову руку и пожал локоть горца:

— Давай-ка спать, дружище.

С этой охоты Олег жил словно во сне — быстром, красивом и ярком. Как по волшебству, его безоговорочно признали своим. Он вскакивал в шесть утра, чтобы успеть сделать личные дела, на которые днем не будет времени, потом поспешно завтракал и несся в школу, чтобы вернуться глубокой ночью и, вымывшись (воду заботливо готовила хозяйка), рухнуть в постель, перестать существовать до шести утра.

Он ходил на единственном мотоботе племени, переделанном из коча, к самому полюсу Мира — протоками и озерами до тех мест, где лед не таял даже в разгар лета, где в беспощадно-стылом и прозрачном воздухе среди бела дня со стеклистым шорохом переливался в небе Большой Сполох. [21] На каменистых берегах Снежных Морей он охотился на тюленей и слушал рассказы своих новых друзей об изворотнях, [22] которых нельзя убивать. Среди бела дня налетали шторма, и густой сухой снег взвихривался над черными вязкими валами, встававшими на пятнадцатиметровую высоту, словно кипящая смола, и день обращался в ночь, и черное море сходилось с черным небом… Приходилось вручную скалывать лед с опасно кренящихся кочей, а потом тросы оснастки срывали кожу с рук, мотая вцепившихся людей, словно бумажных… Соленая вода разъедала раны… Чудовищные каменные акулы мрачно следовали за людьми, показываясь меж пологих валов. На ветру трескались и кровоточили губы, спать приходилось на выловленной рыбе… Кочи буксировали к причалам огромные туши китов, убитых гарпунами с крохотных лодчонок. Однажды из ледяных пучин всплыл настоящий кальмар — почти сорокаметровый архитойтис — и напал на два коча, и был убит только общими усилиями… По ночам на пустынных этажах крепостной башни в тишине гулким эхом отдавались шаги сторожевых. Прямо посреди улицы разворачивались самодеятельные представления — со смехом, шутками, патетикой типично средневековой в них говорилось о прошлом Мира, о его героях и негодяях. Тяжела была работа в оружейных мастерских, не оставлявшая зачастую времени перекинуться словом с соседом. Под гул волынок и воинственный визг рожков вокруг костров, метавших в светлое ночное небо бледное пламя, неслись гикающие живые кольца — руки на плечи, быстрей, быстрей, быстрей! — так плясали коло, здешний национальный танец. Жаркий пот учебных поединков… а потом — сутки и сутки в седле вокруг овечьих отар, и режущий ухо свист товарища, отгоняющего волков, и стрелы твоего самострела вслед тени, тающей в белой ночи, и кожаная куртка, постланная на мох, и вереск вместо постели (а седло — вместо подушки), и костры, и та же куртка, распростертая над заболевшим ягненком во время дождя, и струи этого дождя, лупящие по голой спине… Обмороки, когда в яму для резки торфа прорывались вдруг болотные газы — и сама резка, больше похожая на сражение, где оружие — лопата с изогнутым буквой П лезвием… Купание в обжигающе холодных и прозрачных, как воздух, речках и озерах, от которого в первый момент перехватывало дух и обжигало все тело — прыжки нагишом с десятиметровых скал, пушечный грохот воды, дикие вопли прыгающих… И снова игра-война — засады в скалах и в лесу, когда сидишь, сжимая оружие и, как в настоящем бою, ждешь схватки, а под ложечкой сосет… Наполненные раздирающей рот зевотой часы ночной стражи на стенах крепости, когда девчонки выносят из домов горячий травяной «чай», улыбаются тебе, и разговаривают с тобой, и смеются… Ночные костры, затаенное дыхание соседа, блестящие глаза и приглушенный голос рассказчика: как победить Черного Кожана;[23] почему нельзя пилить старые деревья — не все, но какие именно; как оседлать лесного коня;[24] что делать при встрече с лесной нелюдью; что такое обаянь и отвод;[25] как противостоять скажу, [26] который напускают уводни;[27] кому и за что помогает Полуденник[28]… И другие ночи — когда за горло брала прежняя тоска, а время снова казалось еле ползущим… но внизу хлопала дверь, стучали шаги по всходу-лестнице, вваливались серьезные или смеющиеся друзья — и время переходило на быстрый шаг, а потом пускалось в галоп снова. Вовсе не старинные, а вполне современные портреты вперемешку с фотографиями смотрели на мальчишку со стен дружинной горницы — и Олег находил на них своего деда и тезку, здешнего героя, почти сказочного богатыря, офицера НКВД-КГБ, все еще совершенно непонятного внуку… Огромная форель в горных ручьях, ее незабываемый вкус, когда она — свежая! — оказывалась на раскаленной сковородке… Походы вдоль самых рубежей Вересковой Долины, ночевки, когда засыпаешь, следя за легким парком, вылетающим изо рта, — а где-то в глубине сознания не спит острое ощущение опасности, и внизу, совсем близко, горят электрические огни ХРОТОВ — данванских крепостей с хангарскими гарнизонами, что стерегут границу… Зеленая с алыми вкраплениями шкура лесов, серо-зеленый ковер вереска, серые громады скал, свинцовое море, прозрачность рек, ручьев и озер. Звонкие, холодные, солнечные просторы сосновых боров на склонах гор. Ослепительная белизна березовых рощ вокруг Рысьего Логова. Блуждающие огоньки на бездонных просторах торфяных болот. Многотысячные птичьи стаи на озерных берегах…

Ночи, дни, вечера — бешеный калейдоскоп света, тьмы, холода, тепла, камней, воды, шума, тишины, леса. Пустошей… Жизнь. Жизнь. Жизнь.

И над всем этим — холодный синий зрачок Невзгляда.

Утречко выдалось жаркое — в смысле работы. ВЧЕРА утром Олег с группой волков — стаей товарищей — взялся чинить три вытащенных из недр склада немецких ЭмПи-38, занесенных в северные горы Мира суровым ветром земных сороковых XX века. Трудно чинить то, что раньше никогда не держал в руках, имея рядом с собой троих отчасти древних парней, у каждого из которых есть свое мнение вплоть до того, что большая часть деталей в оружии вообще лишняя и, возможно, даже вставлена туда вредителями. ЭмПи вполне соответствовали характеристике, которую дал Попандопуло в знаменитом фильме: «Один трясется, как ненормальный, а второй, гад, по своим стреляет». Лишних деталей все-таки не удалось обнаружить. Тогда новоявленное «КБ им. Содома и Гоморры», как охарактеризовал происходящее Олег, пошло путем офицера Жилина из рассказа Толстого «Кавказский пленник», который чинил часы чеченцам следующим образом: «Разобрал, почистил, сложил — пошли часы». Один ЭмПи после этого начал стрелять и был опробован под ликующие вопли сотрудников КБ. На остальные навалились всем миром — впятером — и к шести утра привели в чувство еще один, чему сами же удивились. Последний пистолет-пулемет ушел в глухой отказ и в наказание был разобран на запчасти. Конструкторы быстро добили квас и черствые медовые пряники (все это позволяло коротать время за раздумьями) и разошлись хоть немного поспать перед трудовым днем. Олег, вывихивая челюсть от зевоты, полез вниз за водой — умываться.

Он уже несколько раз плеснул себе в лицо водой, пахнущей цвелью и колодцем, когда сзади от дверей раздался грохот и невнятные проклятья, к которым Олег уже привык вместо мата.

— На это и ставили, — буркнул он, вытираясь рушником. — Заходи, не заперто!

— Однако, глянется, заминировано, — ответил Гоймир, стоявший в крайне неловкой позе рядом с упавшей с притолоки небольшой скамейкой. — Тут, глянется, гульба была?

— Вроде того. — Олег ткнул рукой. — Не стой, садись.

— Огненный бой оживляли? — ловким толчком ноги Гоймир поставил скамейку, прицелился сесть, но Олег, уже поднаторевший в здешних обычаях, повел ладонью в сторону лавки: