Чтение онлайн

Моим долгом в обрушившейся на нас ситуации было дать понять детям, что все под контролем. Меня штормило, но им было еще хуже – вдобавок к понятным горю, скорби, чувству утраты они наверняка ощущали сильнейшую тревогу и остро чувствовали собственную беспомощность. Ни одному детенышу не выжить без родителей, и хотя бы один из них был очень нужен рядом прямо сейчас, причем именно во взрослой роли – спокойный, мудрый, знающий, что делать, держащий ситуацию под контролем. Поэтому совет, который обычно дают психологи (и которому невероятно трудно оказалось следовать) – говорите о чувствах, разделяйте с ребенком потерю, но постарайтесь не показывать глубину своих эмоций, если не уверены, что сможете их обуздать в любой момент времени.

Любое соприкосновение со смертью так или иначе приправлено неким эзотерическим, мистическим смыслом – невозможно разом поверить в полное исчезновение того, с кем ты болтал и смеялся еще несколько дней назад. Даже заядлым материалистам, по-моему, очень нужно верить в такие моменты, что жизнь после смерти (любая ее версия, описанная в кино или книгах) существует, иначе зачем это все? Поэтому дети тоже нуждаются в понятном и соответствующем возрасту объяснении произошедшего – что в мыслях и воспоминаниях ушедший всегда остается рядом, и с ним даже можно поговорить, доверить секрет или попросить о помощи. В принципе, и самой себе можно говорить примерно так же. Это не обязательно связано с религией, хотя религиозным семьям тут, наверное, проще.

Работа горя, о которой я так много читала после похорон, одинаково запускается у детей и взрослых. Ребенок точно так же перерабатывает свою потерю и не должен запирать в себе эмоции, иначе разбираться с этим, скорее всего, придется потом у психолога. У нас дома всегда было много семейных фотографий, и я не стала убирать их после похорон, хотя смотреть на них первое время было просто невыносимо. Спустя несколько месяцев старшая дочь попросила снять фото папы со стены в детской – как я сейчас понимаю, первый шок отпустил ее позже, чем меня, и вот это «невыносимо» накрыло ее не сразу. Еще примерно месяца через четыре дети попросили достать фотоальбомы со снимками из отпусков тех времен, где все еще живы и вместе. Мы спокойно посмотрели их, повспоминали, как было тогда тепло и здорово; плакать никому не хотелось. После этого девочки несколько раз просили рассказать им истории о том, как мы с папой познакомились, как поженились, как жили до их рождения. Еще старшая несколько раз переслушивала по кругу песни мужа (у него была своя группа и недолгая карьера местной рок-звезды).

Стратегия и тактика общения с детьми на тему пережитой утраты были только моей ответственностью, и никто – ни бабушки, ни другие родственники, ни посторонние люди – не должны были говорить совершенно противоположные вещи из соображений “я лучше знаю, как правильно”. Естественно, в первое время разговоров о случившемся было не избежать – во дворе с друзьями, в школе или садике, – и к этим разговорам нужно было готовить и самих детей, и их окружение.

“Когда не стало моего мужа, дочери было пять лет, – рассказывает Татьяна, согласившаяся поделиться своей историей на страницах книги. – Я с самого начала решила быть честной, но говорить с ребенком максимально просто и понятно – папа умер, папы больше нет. Эту же позицию я донесла до всех, с кем ребенок так или иначе соприкасался – тренер, учителя, знакомые и близкие. Но несмотря на все мои старания и предупреждения, одна из учительниц рассказала дочке свою версию – что папа стал ангелочком и теперь смотрит на нее с небес. А это очень неправильно, на мой взгляд – ребенок начинает воображать сначала папу, который где-то есть, потом обижается, что папа не приходит и думать, что в чем-то провинился. В общем, у нас получилась долгая и сложная история – дочке очень хотелось ухватиться за рассказ авторитетного взрослого и поверить в ангелочка, и все это растянулось на несколько месяцев слез и регресса”.

Есть расхожее мнение, что маленькие дети переносят потерю легче и вообще мало что понимают, однако это не так. Дети реагировали действительно очень по-разному – старшая, всегда бывшая папиной дочкой, горевала сильно и долго, младшая приняла случившееся более спокойно и больше волновалась за то, как мы вообще будем жить дальше, но обе они задавали вопросы о случившемся и проговаривали то, что их заботит.

“Самый сложный период для проживания травмы – довербальный, когда ребенок очень хорошо чувствует, что случилось что-то плохое, но пока не способен выразить это словами, – рассказывает Тамара Богатина, психолог и игровой терапевт. – Ребенок не может никому сообщить о том, что переживает, и ощущает беспомощность. Вообще, в дошкольном возрасте такая тяжелая ситуация, как потеря родителя, переносится очень остро – у ребенка в это время активно формируется мозг, настраиваются процессы коммуникации, и вот такая травма может надолго выбить его из “нормальности” и даже затормозить развитие. Помимо возраста, есть и другие факторы, способные усугубить травму – например, если ребенок постоянно один, взрослые заняты своими проблемами и не понимают, что ему тоже трудно и нужно с кем-то делиться. В этом смысле проще тем, у кого есть братья и сестры – дети рано или поздно начинают друг с другом что-то обсуждать и друг другу немножко помогать пережить случившееся. И еще может сказаться “наслоение” стресса – например, если ребенок переживает утрату, и при этом у него плохие отношения с детьми в садике, или травят в школе, или семья после случившегося переезжает и он оказывается в незнакомом месте, без привычного окружения. Все эти ситуации не сравнятся, конечно, с потерей родителя, но тоже требуют сил, и травмированный ребенок может рано или поздно начать “не вывозить”.

Цикл горевания у детей, как и у взрослых, в среднем занимает год. Ускорить этот процесс, к сожалению, нельзя, но можно и нужно удостовериться, что цикл переживания горя вообще идет. Иногда дети, не желая расстраивать близких еще больше, запрещают себе чувствовать боль, как бы “замирая”, или стремятся взять на себя роль защитника и помощника для мамы, опять-таки задвигая собственные чувства куда-то очень глубоко и не позволяя им выходить наружу.

“Любое состояние ребенка, потерявшего родителя, можно назвать нормальным, если оно содержит некую эмоциональную динамику, – говорит Тамара Богатина. – Он может злиться, кричать, стать, что называется, неудобным, проявлять агрессию – все это говорит о том, что внутри него продолжают жить и работать чувства. Причем взрослые часто считают неправильной как раз-таки повышенную эмоциональность – крики, истерики, ругань, – и могут такое поведение даже стараться пресечь, но так делать точно не стоит. Гораздо более тревожный симптом – если ребенок не задает никаких вопросов, не пытается поговорить, очень мало плачет или не плачет вообще. Здесь нужно доверять своей взрослой интуиции, просто сканировать состояние ребенка и если кажется, что он какой-то не такой – замерший, тихий, как будто в нем жизнь спряталась куда-то глубоко – то не надо думать, что все в порядке, просто он где-то внутри себя это все переживает. Ребенок как раз не должен переваривать все в одиночестве – таким образом теряется его контакт с внешним миром, с близкими, и такая заморозка ни к чему хорошему в дальнейшем не приведет, это как раз такая травма, которая может повлиять на всю жизнь и с ней нужно будет разбираться с помощью психолога или психотерапевта”.

Детям, конечно, нельзя позволять брать на себя функции взрослых даже в моменты катастроф, но что бы я делала без них и их поддержки – я не знаю. Дня через два после похорон я лежала в своей бывшей детской в мамином доме, обессилев от слез, пыталась читать «Маленькую жизнь» Янагихары и из всего черного вихря мыслей настойчивее всего думала одну – как, как, как дети перенесут весь этот ужас, если даже я, взрослый человек, кажется, не вывожу. Девочки, словно почувствовав, о чем я думаю, пришли ко мне и аккуратно сели на кровать.

– Мама, мы точно справимся. Нас же трое и мы будем все время вместе, – сказала старшая, на тот момент девятилетняя.

– То, что случилось – жизнь. И мы будем эту жизнь жить дальше, по-другому, но будем, – добавила младшая, четырех лет.

Мои прекрасные, мудрые и быстро повзрослевшие в те дни дети. Так все и вышло в итоге.

Самые глупые вопросы о смерти, на которые придется отвечать себе и другим

Очень сомнительный бонус вдовства (как, возможно, и каких-нибудь еще переворачивающих личный мир человека событий) – то, что для других людей ты сразу же становишься чем-то вроде эксперта по проживанию текущей ситуации. Для тебя это, разумеется, тоже новый и отнюдь не дивный мир, в котором приходится учиться жить – примерно как нашим кистеперым предкам, вышедшим на сушу: непонятно, что за дичь вокруг, но надо как-то приспосабливаться, что ж. Однако нетактичные дальние родственники (я бы выделила таких в отдельный класс живых существ, честно), а также куда более близкие люди, которые просто не знают, о чем с тобой сейчас уместно говорить, раз за разом задают удивительно похожие вопросы, на которые у тебя, предположительно, есть готовые ответы. Но их у тебя, скорее всего, нет, и это нормально.

Какими-то из этих вопросов я задавалась и сама, особенно в часы бессонницы и другие неприятные и тревожные моменты. Мне помогла привычка переносить навязчивые мысли на бумагу, разгружая тем самым мозг. Написанные, они уже не кажутся такими неразрешимо страшными – как известно из самых мрачных сказок, если у чего-то неприятного есть имя, с ним, скорее всего, можно справиться. Да и ответы, если за окном белый день и никто не смотрит на тебя с сочувствием, пополам с жадным любопытством, придумываются легче.

Мой личный топ дурацких вопросов, связанный с вдовством и составленный не без помощи окружающих, выглядел так:

– Что делать с обручальными кольцами?

Кольцо мужа я забрала и носила какое-то время на цепочке (как Фродо, да), хотя, конечно, без вышеупомянутых родственников не обошлось – на похоронах мне категорично пообещали, что раз кольцо не хоронят с хозяином, то и личного счастья мне больше не видать. Свое кольцо я не снимала с пальца примерно полгода после смерти мужа- просто чувствовала, что так правильно. Когда пришло время, сняла оба, и сначала была мысль отдать их на переплавку и сделать детям какие-нибудь кулончики-обереги, но опять-таки на чистой интуиции решила, что идея не очень. Так что кольца просто хранятся в той же коробочке, в которой когда-то приехали с нами в загс.

– Куда и когда отдать вещи мужа?

Единого ответа опять-таки нет, но если шкаф у вас был общий, то его полки лучше всего как можно быстрее освободить: видеть его вещи, чувствовать запах каждый раз, когда открываешь дверцу, для меня лично было очень тяжело. Я сложила все в большие синие икеевские сумки недели через две после похорон, и поставила в кладовку, а через пару месяцев набралась сил все рассортировать, оставила несколько любимых свитеров, футболок и кожаную куртку, которые могу носить сама. Остальное перестирала, то, что получше – отнесла в благотворительный контейнер, что похуже – на переработку вторсырья. Мне приятно думать, что его вещи продолжают жить. Хранить все это вечно у себя я в любом случае не стала, у меня маленькая квартира, японский подход (где про «если к вещи год не прикасались, от нее пора избавиться») и выражающаяся совсем в другом сентиментальность.