Чтение онлайн

___

Одна из многих вещей, которые мне предстояло осознать после похорон – что очень больно не только мне.

Я носила свое горе бережно, пряча от чужих глаз, как драгоценное драконье яйцо, очень стараясь, чтобы окружающие видели разве что его проблеск. Календарь не давал пощады – девять дней, месяц, сорок дней. Сначала казалось, что хуже всего будет летом: полгода со дня его смерти в июне, мой самый одинокий за всю жизнь день рождения в июле, четырнадцатая (неслучившаяся) годовщина нашей свадьбы, его день рождения и десятилетие старшей дочери – в августе. Я вспоминала, как три года назад на ее семилетие мы вдвоем с мужем с азартом придумывали сценарий квеста по мотивам My little pony, и понимала, что отныне подобные вещи для меня перешли в раздел подвигов, на которые вряд ли когда-нибудь хватит ресурса.

Самым тяжелым в итоге оказался декабрь. Меня крыло буквально от всего – от новогодней иллюминации на улицах, от приподнятого настроения окружающих, предвкушающих Новый год и новое счастье. Меня же ждала подготовка к другой декабрьской дате – нужно было заказывать пироги, отпрашиваться на работе, чтобы съездить на кладбище, обзванивать родственников с приглашением на неизбежные поминки. В десятых числах декабря мне стало физически не хватать воздуха, я постоянно мерзла и вспоминала моргульский клинок из “Властелина колец”, призрачный осколок которого навсегда остался около сердца Фродо. И когда позвонил друг мужа и предложил собраться где-нибудь в баре узким кругом, я очень хотела сказать “нет” – моих четко рассчитанных сил хватало ровно на два часа посиделок с родными в столовой, а потом я хотела вернуться домой и лежать лицом в стену до конца вечности. Но все, что делалось в этот день, было не ради меня, а ради него – поэтому я по недавно приобретенной привычке чуть задержала дыхание, чтобы голос не дрожал, и сказала “конечно”. И в итоге первая годовщина его смерти стала едва ли не самым светлым днем за тот ужасный темный год – я была окружена людьми, которые тоже сильно его любили, скучали, испытывали то же чувство опустошения, что и я, и были готовы говорить об этом вслух. А я, в свою очередь, могла поделиться с ними воспоминаниями, которые просто распирали меня изнутри.

Например, им можно было рассказать, что я до сих помню, какой именно перекресток проезжала, когда мне позвонила перепуганная старшая дочь и сказала, что с папой что-то не так. Что с ним может быть не так, с легким раздражением переспросила тогда я: меньше получаса назад муж встал, как обычно, проводить меня на работу, поцеловал и закрыл за мной дверь. Я сбросила звонок дочери и набрала его номер. Гудки шли и шли, вызовы один за другим уходили на голосовую почту, я уговаривала себя, что он просто крепко заснул, а примерно на десятом звонке трубку снова взяла дочь, уже задыхающаяся от слез, и сказала, что папа ни на что не реагирует. Такси развернулось и помчалось обратно, а на въезде в наш двор застряло в снегу. Я уже плохо соображала от тревоги и ждать, пока таксист выкопает машину, не было никаких сил, поэтому остававшиеся до подъезда двести метров неловко пробежала по сугробам – для рабочего мероприятия, которое совершенно перестало быть важным к этому моменту, я меньше часа назад торжественно надевала каблуки.

Еще одно воспоминание, которое жгло и разъедало меня, пока я не рассказала о нем в тот день – похороны, дом полон людей, кто-то деловито раздает полотенца, на которых нужно нести гроб, остальные разбирают груду принесенных цветов на подобия букетов, чтобы везти их на кладбище. Я – абсолютно спокойная и собранная, словно окруженная стеклянным пузырем тишины – обуваюсь, чтобы выйти сразу за гробом. Моя мама, уже который день, кажется, не знающая, что мне сказать, придерживает меня за локоть и просит – не смотри на него, когда выйдешь на улицу, на морозе лица у покойников темнеют, не запоминай его таким. Но я, конечно же, смотрю не отрываясь – серый декабрьский свет, на его волосы и ресницы опускаются снежинки и не тают, и все это вдруг напоминает мне “Игру престолов”, тот момент, когда Джон Сноу умирает на снегу во дворе Черного замка. Возможно, со мной что-то не так, отрешенно думаю я, раз даже в такой момент я вспоминаю попсовый сериал – но, с другой стороны, человеческая психика вообще работает причудливо, особенно когда пытается уберечь себя от разрушения. Гроб задвигают в катафалк, я забираюсь следом и аккуратно стряхиваю снег с его лица и волос. Он красив, как заколдованный принц, таким я его и запомню. Я продолжаю смотреть на его лицо до того самого момента, пока над ним не опускается крышка гроба.

У любой пары есть подборки коронных историй, которые принято вспоминать на годовщинах свадеб и рассказывать детям, как в сериале “Как я встретил вашу маму”. У нас с мужем за тринадцать лет брака накопилась уйма таких баек, но рассказывать что-то смешное и романтическое, когда ты вдова, а твой муж мертв – довольно странный перформанс. Но здесь, в полутемном баре, в годовщину его смерти, я могла говорить о чем угодно и сколько угодно.

С тех пор каждый год мы собираемся в середине декабря одном и том же баре и разговариваем. Вернее, теперь я чаще молчу и слушаю, стараясь запомнить его и таким, каким его видели друзья. С каждым годом пришедших становится меньше, и это закономерно. Память стирается и выцветает, и в шестую годовщину его смерти я и сама поймала странное ощущение – я летела в командировку в Москву и долго не могла понять, разглядывая дату на билете, чем таким особенным она мне отзывается. В тот же день одна из глав будущей книги вышла в вебзине “Это пройдет”, и на тот момент у меня не было никакой уверенности, что я однажды закончу этот грустный текст. Однако я продолжаю писать, рассказывая историю утраты определенного человека, какой вижу ее я. Это же событие было бы совсем иначе описано другими людьми, которых оно тоже затронуло: нашими детьми, потерявшими отца в разном возрасте и по-разному его запомнившими, моей мамой, его мамой. Его друзьями – теми, с кем я разговариваю в баре каждый год, и теми, с которыми он не виделся с тех пор, как уехал из Владивостока. Эти люди и их истории окружают меня. Очень хочется записать их или хотя бы запомнить, пока большинство из них не поблекло окончательно и не растворилось в пустоте. Ведь никогда не знаешь, что именно останется в памяти, какую картинку высветит луч внутреннего прожектора. И поэтому я пишу, рассказывая то, что знаю о нем и о нас – о тех, кто остался.

Конец ознакомительного фрагмента.