Чтение онлайн

Ясмина слушала все, что говорил Фолкет, и ей становилось жалко его, и она начинала с ужасом осознавать: ее вина огромна. Она своей бездумной выходкой лишила этого волерона самого дорого, что было в его жизни, и это непоправимо. Слезы стали наворачиваться на глаза Ясмины.

– Ясмина! – больно сжав ее руку, воскликнул отец, а затем уже тише продолжил: – Не поддавайся, он специально все это говорит, чтобы выставить тебя преступницей, лишившей его всего на свете.

– А разве это не так? – удрученно прошептала Ясмина.

– Все было не совсем так, как он тут преподносит, – шептал отец в ухо Ясмине. – Его родители погибли во время пожара в квартале волеронов в столице княжества, их никто не убивал, это была случайная жертва, несчастный случай. И на его титул регира никто не претендовал, кому нужен был захудалый Дом. И замуж он сестру не отдавал потому, что не мог никак пристроить, не находились желающие жениться на бедной и некрасивой волеронке. И он, не раздумывая, согласился на брак с Дэвойром, это был очень жирный улов для него и его сестры. Я до сих пор не понял, как им удалось его захомутать. У меня, прости, только один ответ – Дэвойр на самом деле влюбился. Бывает же такое… Правда у Фолкета здесь только одна – родственников у него почти не осталось.

– И что, те, кто здесь сидит, не понимают, что он, мягко говоря, лукавит?

– Думаешь, кому-то он был интересен? Да никому он не нужен был! Мало кто из присутствующих здесь знал его до этого. Так что, все, что он говорит, они могут посчитать правдой.

Несмотря на циничные слова отца, Ясмина не могла избавиться от жалости к Фолкету и его сестре и огромной вины перед ними, которая буквально оглушила ее.

Фолкет все говорил и говорил о себе и сестре, вспоминал, каким она была милым ребенком, из которого выросла прекрасная, добрая, нежная девушка. Опять рассказывал, как они любили друг друга.

– Сколько же можно говорить о том, что не относится к делу? – пробурчал под нос Амьер. – Почему его судьи не остановят?

Амьер не верил Фолкету, но слушая его, вспоминал, как сам двадцать шесть лет назад стоял на его месте и обвинял жену в измене. И так же, как Фолкет, пытался вызвать сочувствие у судей и зрителей, лукавя, переворачивая все наоборот, но так, что это казалось правдой. А на его нынешнем месте сидел тогда отец Ясны, и он, Амьер, теперь понимал, что тот чувствовал, когда судили его дочь. Он тогда требовал смертной казни для Ясны и ее любовника, который таковым на самом деле и не был.

Когда, тут же на суде, выяснилось – Ясна девственница, несмотря на то, что была замужем за ним пять лет (ну, что поделать, она сбежала от него после венчания сразу же), и на наличие «друга детства», он решил забрать ее себе. Хотя до этого был решительно настроен избавиться от неугодной ему жены. Он тогда подумал – раз все равно проиграл и суд вынес решение в пользу Ясны, то почему бы не взять от этого брака то, что желал с самой первой минуты. Он захотел Ясну, как только увидел, сидящую на постели Аруана, ее друга детства.

После суда он забрал ее, несмотря на то, что ее отец был против, но тогда Амьер просто отмахнулся от тестя. А сейчас, как никто другой, понимал отца Ясны. Когда поселил Ясну в своем горном замке, насиловать ее не хотел, ждал, когда она привыкнет к нему, не будет смотреть на него с ужасом и ждать от него гадостей.

Но потом был побег Ясны с Аруаном, как он тогда думал. А на самом деле Аруан украл ее. Но Амьер разобрался во всем, решил поверить ей, что она не виновата. И тогда Амьер все-таки уложил Ясну в свою постель, пока этого не сделал кто-то другой. Амьер помнил, как он злился, когда после совместной ночи на их запястьях появились татуировки, свидетельствующие – они половинки целого, они предназначены друг другу судьбой, самой жизнью. Его тогда просто убило, что его избранницей, благословенной ему богами, оказалась эт-дэми. Тогда, двадцать шесть лет назад, это было невыносимым позором, который следовало стыдиться и скрывать. Он и потребовал от Ясны, чтобы она никому не показывала татуировку на своем запястье, и сам прятал ее. И до сих пор они это делают, мало кто знает, что их брачная татуировка трехцветная, где синий цвет означает судьбу, которая их соединила, зеленый – жизнь, теперь одна на двоих, красный – душу и тело, неразрывно связывающие в одно целое две половинки.

Потом много еще чего было между ними и с ними, но самое главное – они любили друг друга, и Амьер не раз убеждался – Ясна его единственная, и другой ему не надо. Она подарила ему пятерых детей, самому младшему всего пять лет. И последняя беременность стала для них неожиданностью. Между самым старшим ребенком и самым младшим разница чуть больше двадцати лет.

Он бы хотел и в тоже время не хотел, чтобы его дети обрели свою вторую половинку.

Пока отец предавался воспоминаниям, а Фолкет пытался вызвать сочувствие к себе, Ясмина, слушая его, рассматривала волеронов, собравшихся на суд. Многие из сидящих в зале, сочувствующе смотрели на Фолкета, слушали его внимательно, но некоторые недоверчиво качали головой, были и те, кто усмехался, слушая его, видимо их веселило лицедейство регира Дома Северного ветра.

Судьи сохраняли беспристрастное выражение лица, но Ясмина понимала: их душ и сердец тоже должна коснуться публичная и кажется такая искренняя исповедь скорбящего по сестре Фолкета и страдающего без нее. Ведь и ей было жалко и Фолкета и его сестру, но она ко всему прочему еще испытывала горькую вину перед ним и острое сожаление от того, что натворила.

Но Ясмина вдруг отчетливо поняла – уж если она чувствует себя убийцей, то и все остальные тоже посчитают ее виноватой и осудят за преднамеренное убийство. Нет! Нет! Она не убийца! Она не хотела этого, она не знала, что Едвига была больна! Это стечение обстоятельств, трагическое недоразумение. Почему она должна отвечать за то, что совершила по глупости? Ведь она не специально. Ясмина вспомнила слова Айтала «ты еще скажи – больше не буду». Но так и есть, она так больше никогда не будет делать, она будет думать, прежде, чем совершить очередную глупость. Нет, она вообще больше не будет делать никаких глупостей! Она обещает это! Боги, не оставьте меня! Она готова понести наказание, но не так жестоко, как осуждают убийц, их казнят. Она не хочет умирать, ведь она даже не целовалась еще ни с кем.

Ясмина осмелилась посмотреть на Дэвойра, тот сидел все так же, опустив голову, но теперь качал ею, то ли осуждая, то ли удивляясь чему-то.

– А вот это он зря говорит, – отвлекшись от своих мыслей, услышала Ясмина угрожающий голос отца,

Ясмина вслушалась в то, что говорил Фолкет.

А тот возмущался тем, что истинную волеронку убила полукровка. Пусть и признанная дочь регира Амьера Клартэ.

– Но от того, что она росла и воспитывалась, как дочь регира Дома Огненного ветра, ума, достоинства и благоразумия ей это не добавило, – говорил Фолкет. – Она, Ясмина Клартэ, воспылала страстью к Эйнару Дэвойру, но это же смешно. Кто она такая? Полукровка, воспитанная, как истинная волеронка? Неужели же она не понимает – регир Дома Осеннего ветра ей не ровня!

Ясмина посмотрела на Дэвойра, он поднял голову при этих словах Фолкета и подался вперед, как будто бы хотел что-то сказать, но потом опять откинулся на спинку стула.

– И Дэвойр отверг ее притязания, не стал связываться с полукровкой, и сделал предложение благородной чистокровной волеронке. Ясмина Клартэ затаила злобу на счастливую невесту Дэвойра, и решила ее убить, – громко вещал Фолкет.

– Это неправда, неправда, я не хотела ее убивать, – шептала Ясмина, еле сдерживая слезы.

– Ну да что еще можно ожидать от эт-дэми, – презрительно бросил Фолкет.

Этого уже не выдержал Амьер Клартэ.

– Хватит! – рявкнул он, вскакивая с места. – Если ты еще раз назовешь Ясмину эт-дэми, забью это слово тебе в глотку вместе с твоими зубами и не посмотрю, что мы в суде.

– Вам не нравится правда? Теперь понятно у кого училась Ясмина убивать тех, кто неугоден или мешает, – ответил злобно Фолкет.

– Прекратите, региры! – раздался зычный голос одного из судей. – Регир Клартэ, сядьте на место и не вмешивайтесь в то, что говорит регир Фолкет. Вам будет дано слово.