Чтение онлайн

Меня привлекало в Юрии Владимировиче его знание предмета, то, что он мыслил широко, не являлся ортодоксом, каких в Политбюро хватало. Андропов считал нужным наводить мосты с Израилем. Брежнев был с ним согласен. А председатель Президиума Верховного Совета Николай Викторович Подгорный категорически возражал. Упертый человек, скучный, ограниченный…

Наш главный резидент в Европе рассказывал мне за рюмкой, что как-то, когда Подгорный приехал с визитом в Вену, ему решили показать местную достопримечательность — мясной рынок. Бесконечные колоритные ряды отменной баранины, свинины, телятины, птицы, в изобилии развешанные туши — неправдоподобно красочные и аккуратные, словно муляжи, продавцы в белоснежных фартуках… Словом, апофеоз немецкой сытости и опрятности. Подгорный сделал пару шагов, постоял, окинул ряды вялым взглядом и на полном серьезе, без тени юмора произнес: «Подготовились к моему приезду».

— Совершая в семидесятые годы секретные поездки в Израилы вы соприкоснулись с внешней разведкой. Но с тех пор столько воды утекло и столько всего произошло в вашей жизни, что предложение Горбачева осенью 1991 года возглавить разведку, наверное, показалось очень нестандартным?

— Первым со мной на эту тему поговорил председатель КГБ СССР Вадим Бакатин. Сказал, что разведка вот-вот выделится из КГБ и я буду возглавлять самостоятельную службу. Предложение Вадима Викторовича в самом деле показалось нешаблонным. В эту сторону я меньше всего смотрел. Попросил время подумать: «Я тебе сразу ответ дать не могу». Но «время» затянулось. Никто со мной о разведке больше не заговаривал. Тишина. А тут вызывает к себе Горбачев: «Женя, у тебя на Ближнем Востоке огромные связи. Бери самолет, кого хочешь с собой возьми, но привези деньги. Сам знаешь, в стране нет ничего».

Я полетел. Со мной отправились зам. председателя Госплана, люди из Центробанка и т. д. И мы привезли четыре с половиной миллиарда долларов. Из них — три с половиной миллиарда несвязанных займов. По тем временам — баснословная сумма! Не мы, конечно, в чемоданах привезли — кредиты проходили через Лондонский народный банк. Одна Саудовская Аравия миллиард дала. А еще Кувейт, Арабские Эмираты, Египет, Турция. С некоторыми долгами Россия до сих пор не расплатилась. При том, что многие деньги были семейные. Собственные средства тех, с кем мы вели переговоры.

— Вы объясняли, что перестройка нуждается в поддержке?

— Перестройка им была глубоко безразлична.

— Значит, давали потому, что вас хорошо знали? Под ваше имя?

— Разумеется, меня хорошо на Востоке знали. Но, скорее, ключом было то, что я взывал к чувству благодарности. Нажимал: «Слушайте, сколько мы вас поддерживали. Поддержите сейчас и вы нас».

— Михаил Сергеевич был рад?

— По-видимому. Но он со мной эту тему не развивал. Лишь дней через пять после возвращения позвонил. И ни вопроса о поездке.

— Вас это уязвило?

— Как может не уязвить, если ты сделал немалое дело, и такая реакция!

— То есть, когда по телефону предложил вам стать его внешнеэкономическим советником и вы ответили, что вам надоело советовать, это было не спокойным объяснением отказа, а проявлением скрытого раздражения?

— И раздражения, и досады… Даже какой-то фронды.

— А нельзя было просто спросить: «Что ж вы меня за Ближний Восток не похвалите?»

— Я бы никогда ничего подобного не произнес. Вы что — напрашиваться?! Это Лаура, покойная, шутила: «Сам себя не похвалишь, будешь сидеть, как оплеванный». Но Михаил Сергеевич не ответил на мою недовольную реплику так же раздраженно. Дружелюбно предложил: «Тогда иди на разведку». Он ко мне хорошо относился. Ничего не могу сказать. И я к нему хорошо отношусь.

— Что же за искра промелькнула?

— Меня, видно, обидел непроизвольный партийный стиль. Я же говорил: у Михаила Сергеевича иногда случались такие провалы.

— В любом случае, подготовленный Бакатиным, вы ответили согласием?

— Ответить-то я ответил, однако все уже решал Ельцин. Оттеснял Горбачева. Возникла заминка. Потом я узнал, что Борис Николаевич отдыхал на юге, ему насчет меня звонил Вадим Бакатин, убеждал. Ельцин предвзято относился к людям из окружения президента СССР, хотя впоследствии, приехав в «лес», публично сказал: «Примаков — один из немногих в Политбюро, кто не делал мне гадости».

А в «лесу» Ельцин появился после Беловежской Пущи. Союзные органы власти были ликвидированы, и на базе Центральной службы разведки, выделенной из КГБ, возникла автономная структура — СВР. Когда вышел указ, я уже работал три месяца. Позвонил Ельцину с вопросом: «Кто будет указ выполнять?» — «Это не телефонный разговор. Подъезжайте завтра в десять утра». При встрече Борис Николаевич объявил: «Я вам доверяю, но не все сотрудники разведки лестно о вас отзываются».

Я ответил, что, если бы президент заявил: он мне не доверяет, — на этом бы разговор закончился. Главе государства не нужен руководитель разведки, которому он не верит, да и делу это во вред. Сам я тем более не согласился бы работать при таких обстоятельствах. А в связи со словами Бориса Николаевича, что обо мне критически отзываются подчиненные, сказал: «Я этого не чувствую, но нельзя исключить, что ошибаюсь». Ельцин предложил встретиться с моими заместителями. На это я возразил, что многие замы назначены уже мною и для объективности лучше встретиться со всем руководством СВР.

Наутро глава государства впервые приехал в «лес». Я никого не предупреждал, однако все выступившие поддержали мое назначение. Прощаясь, Ельцин произнес: «А у меня в папке заготовлен указ и на другого человека. Но теперь имени его не назову».

— От кого же к президенту стекалась о вас негативная информация?

— Очевидно, этот «другой человек», конкурент, и распространял ее.

— Вы знаете, кто это?

— Догадываюсь. Но промолчу, ибо догадка — не факт.

— Согласившись возглавить разведку, вы отказались от звания генерал-полковника. Не без юмора объяснили: «Стал бы генералом, никто бы не вспомнил, что я — академик». Следует ли из сказанного, что из всех ваших регалий эти: академик, член президиума Российской академии наук — особенно греют душу?

— Они, безусловно, самые важные. Сейчас развелась уйма всяких академий, планку сплошь и рядом не держат. Но мы ведем речь о «большой» академии — Академии наук СССР, ныне Российской. Это высшее интеллектуальное сообщество. Когда меня выбирали в 1979 году (в один день с лауреатом Нобелевской премии Жоресом Алферовым, он мой хороший товарищ), стать академиком было гораздо труднее, чем сейчас. В отделении экономики на одно место — одиннадцать претендентов.

— Вы с первого раза прошли?

— С первого раза избрали и членом-корреспондентом, и академиком.

— Были бы вдобавок генерал-полковником. Чем плохо? — Видите ли, на самом деле я отказался от звания потому, что считал нескромным хватать «звезды» с неба в то время, как опытные офицеры годами их ждут. Когда я представлял, что люди, которыми предстояло командовать, целый век дослуживались до полковников, проводя операции в «поле», занимаясь вербовкой агентуры, нередко подвергаясь риску, что знаменитые Джордж Блейк, член «кембриджской пятерки» Дональд Макклейн — тоже полковники, то понимал: не имею права претендовать на генеральские погоны. Это создаст ненужное напряжение в общении с коллегами.