Чтение онлайн

Короткой фразы, произнесенной одним из руководителей партии: «Дума — не место для дискуссий» (усмехается), достаточно, чтобы охарактеризовать «Единую Россию». Если парламент не место для столкновения разных мнений, то где это место? Снова — на кухне? Я с самого начала при создании «Единой России» говорил: «Коли нет других партий, сопоставимых с ЕР по численности, влиятельности и т. д., внутри «Единой России» надо допустить фракционность». Те, кто интересуется историей, знают, что на X съезде РКП(б) от фракционности отказались временно. Потом Сталин счел за лучшее к ней не возвращаться. Однако фракции (левые, правые…) партии обязательно нужны. Иначе не будет свежей мысли. Другое дело, что, если решение вынесено, все должны ему подчиниться. Пока же оно не принято, каждый партиец может высказывать свою — не обязательно удобную — точку зрения.

— Нынешний первый заместитель главы кремлевской администрации Владислав Сурков причастен к рождению «Единства» и, по определению, десять лет назад не был вашим сторонником. Однако не так давно, выходя от вас, на лестнице нос к носу столкнулись с взбегающим по ступенькам Сурковым. Мы для себя сделали два вывода. Первый: вы наладили с ним отношения. Второй: Сурков тоже, используя вашу характеристику Клинтона, «не такой дуплет, как Кристофер». В свое время тщеславный госсекретарь США хотел скрыть, что не вы к нему, а он к вам приехал на встречу в финском отеле «Каластаяторппа», даже настаивал через своего протокольщика: пусть российский министр иностранных дел наденет пальто. Сурков поумнее будет? Лишен мелкой фанаберии? Что он за человек?

— Сопоставлять Суркова с Кристофером можно только по принципу, кто к кому приехал в пальто… Я никогда не испытывал и не испытываю к Владиславу Юрьевичу каких-то недобрых чувств. Человек умен, талантлив. Читает Ильина, Бердяева. Цитирует их. Мы время от времени встречаемся, беседуем, думаю, уважаем друг друга. Но я не во всем с Сурковым согласен. В частности, с идеей «суверенной демократии». В одной своей статье по этому поводу спорю с ним. Владислав Юрьевич нормально отреагировал.

— То, что «Отечество — Вся Россия» набрало на выборах в Думу около четырнадцати процентов, выглядело малоубедительно. Но впереди была бешеная президентская гонка, и, чтобы не сорвался хитроумный сценарий, Кремль перекрыл вам путь на сулящую фору стартовую площадку. Солидный рейтинг вкупе с вероятным постом спикера Госдумы — такой электоральный ресурс тяжеловеса Примакова вверх дном переворачивал «семейные» планы. Правильно?

— Вы опять обращаетесь к схеме, которая у вас, очевидно, сложилась. Поймите, меня пригласили в «Отечество», когда оно уже было создано. Затем состоялось присоединение «Всей России», Аграрной партии… По-вашему, механизм ОВР был запущен ради того, чтобы протолкнуть меня в президенты?

— Нет. Но поскольку вы сами заявили о намерении баллотироваться в президенты (свято верим: чтобы поднять процент ОВР), Кремль превентивно, заранее открыл огонь на поражение. Вы же Березовскому не признались, как нам, что президентские планы — всего лишь уловка политтехнологов. В любом случае вас не могли не задеть хлипкие показатели ОВР на парламентских выборах, неприглядный дележ руководящих думских портфелей?

— Я не разделяю оправдательных ноток в связи с «превентивным» огнем Кремля, направленным против вынашивающего «президентские планы (как оказалось!)» Примакова. Что касается дележа портфелей думских комитетов, то было противно. Когда КПРФ сговорилась с «Единством» и ЛДПР (это явилось грубейшей ошибкой коммунистов) и они между собой поделили комитеты, я встал и сказал: «Уходим». Вместе с ОВР ушли СПС и «Яблоко». Это был политический протест, в той ситуации равнозначный нравственному.

— Свой отказ участвовать в президентских выборах вы объяснили тем, что нашему обществу далеко до гражданского облика и истиной демократии… По сути, это означало: в условиях цинизма и лжи нет смысла играть в игры с заранее известным результатом?

— Результат был, конечно, заранее известен, запрограммирован. Я понимал, что не пройду. Не видел себя соперником Путина. И это не могло не влиять на меня. Но дело не только в этом. Точнее — не столько. Главным образом на отказ от борьбы влияло то, что стать президентом не являлось моей идеей. Я этого совсем не желал.

— Но вы же хотели остаться в политике?

— Не президентом…

— А вам бы подошло.

— Спасибо большое. Но тогда мы с вами еще не были знакомы. Поэтому я решил по-другому.

— Вы даже в Думе не захотели остаться.

— Я не считаю, что быть в политике идентично быть в Думе. Вот в 2008 году меня пригласил к себе Владимир Владимирович Путин и сказал: у него есть договоренность с президентом США Бушем о том, что Россия поддержит встречу в Аннаполисе по ближневосточному урегулированию. Путин предложил мне поехать на Ближний Восток и встретиться с руководством Израиля, Палестины, Сирии, Египта, Лиги арабских стран… Я поручение выполнил. Разве это не свидетельство того, что я в политике?

— В политике.

— Ну вот. А для этого необязательно быть в Думе. Скажу больше: преобладающее большинство сидящих в Думе находятся вне политики. (Смеется.)

— Не испытывая к вам антипатии (скорее, наоборот), не из зловредности и не из враждебности Владимир Путин на президентских выборах 2000 года был «предназначен» вам в соперники. Заметно было, что он обрадовался, когда вы сами — без посредников — сказали ему, что не собираетесь становиться его конкурентом?

— Я действительно сказал Путину, что не только не намерен выставляться, но и буду поддерживать его кандидатуру на выборах. Ведь если бы я участвовал — чисто гипотетически, — мог состояться второй тур.

— «Who is mister Putin?» — для вас в 1999 году, как для всех, было вопросом?

— В меньшей степени, чем для других, поскольку я знал Путина по работе в правительстве. Мне не доводилось с ним близко общаться — «силовики» подчиняются непосредственно президенту. Однако по тому, как человек отвечает на вопросы на заседаниях кабинета, по кратким рабочим контактам, можно составить впечатление. Я видел, что Путин — государственник, что ему чужд шовинизм, что его симпатии и антипатии во многом диктуются национальными интересами России. И конечно, не мог не оценить благородный жест, когда после моего отстранения с поста премьера Владимир Владимирович позвонил и предложил встретиться с коллегией ФСБ. На мои слова, что готов приехать, он возразил: «Мы сами хотели бы вас навестить». Собрались у нас на даче. И хотя я не был выбит из седла отставкой, теплые, душевные слова, звучавшие за столом, прибавили мне бодрости. Приход Путина в гости к человеку, оказавшемуся в немилости у Кремля, я расценил как поступок. Позднее Владимир Владимирович также проявил, на мой взгляд, независимость, побывав на моем семидесятилетии, названном кем-то «опальным». Кто как, а я привык с благодарностью относиться к подобным шагам.

A «who is mister Putin?» — вопрос, содержащий некий вызов. Дескать, с какой стати на авансцене возник никому не известный человек? В самом деле, Путин никогда не был публичной фигурой, а его послужной список явно не позволял судить о нем как о политике. Однако президент сумел не только вырваться из окружения, которое его выдвинуло, но и ярко заявить о себе, проявить качества современного, динамичного лидера. Спустя время в огромной аудитории журналистов, собиравшейся на пресс-конференциях в Круглом зале Кремля, вопрос «who is mister Putin?» мог вызвать дружный смех только из-за своей неуместности, лишь потому, что нет мало-мальски образованного человека, который бы не знал это имя.

— Кого вы имели в виду, однажды заметив: «Существует группа лиц, которая пытается противодействовать Путину, дискредитировать его линию»?

— С самого начала было внутреннее сопротивление президенту. Но сегодня имею в виду других, чья критика проявляется задним числом. Люди, работавшие рядом с президентом Путиным, молчали, сейчас же ретроспективно выступают с порицанием путинского курса. Это непорядочно.

— А цель?

— Цель? Показаться новому президенту, обратить на себя его внимание. Россия отличается от других стран: на протяжении всей ее истории окружение царя ли, генсека, президента служило не государству, а лично его главе. Те, кто сейчас критикуют Путина, пытаются получить какие-то дивиденды от того, что между двумя лидерами возникнут противоречия, несмотря на их намерение быть вместе. Искусственно стремятся раздуть между Путиным и Медведевым соперничество.