Чтение онлайн

— Задело?

— Сильно задело. И тогда мой товарищ Валентин Зорин переговорил с заместителем главного редактора «Правды» Николаем Николаевичем Иноземцевым. Тот назначил мне встречу. Визит закончился лестным предложением работать в первой газете страны. Если бы не «дискриминация» на радио, счел бы некрасивым бросить иновещание, как бы ни хотел попасть в «Правду». Переубедите теперь меня, что здесь не сказалась судьба!

— Переубеждать не станем, но, вероятно, за спиной любого человека стоит его персональная планида.

В Индии ее называют кармой, в России говорят: «На роду написано…»

— Да, однако кто-то сам ведет судьбу за руку, намечая цели, беря новые и новые планки, а кто-то, как я, ведом стечением обстоятельств. Так есть.

Проработав обозревателем, я уехал собственным корреспондентом в Египет. По окончании «шестидневной войны» прилетел в отпуск в Москву. К этому времени мы с членом редколлегии «Правды» Игорем Беляевым, побывавшим в командировке в Каире, опубликовали несколько статей, где в противовес официальной позиции советской пропаганды писали, что к поражению Египта — страны так называемой социалистической ориентации — привела национальная военная буржуазия. Тот же Ульяновский, умудрившийся после ГУЛАГа сохранить догматические представления, настрочил в секретариат ЦК записку о подрыве Беляевым и мной теории социалистической ориентации Египта. Спас нас от высшего партийного гнева, как ни странно, президент Египта Гамаль Абдель Насер, в беседе с послом СССР заявивший, что статьи Примакова и Беляева «отражают египетскую реальность».

Нас с Игорем Беляевым попросили выступить перед «высокой» группой, работавшей на даче над очередным партийным документом. В группу входили академики Федосеев, Румянцев, Иноземцев… Мы сделали упор на колоссальные внутренние противоречия Египта, вылезающие наружу во время кризисных событий. Слушали с большим вниманием. Иноземцев, который к тому моменту ушел из «Правды» и стал директором Института мировой экономики и международных отношений, начал убеждать: «Братцы, пишите книгу». Узнав, что мы с Беляевым ее почти закончили, заметил: «Отлично. Защищайте по ней коллективную докторскую диссертацию. Почему только технари так делают, а „общественники" — нет?» В конце концов, мы с Игорем Петровичем защитились порознь, но дело не в этом: докторскую, как и кандидатскую, я защитил, меньше всего строя на этот счет планы. Иноземцев настоял. А в «Правде», где я пока продолжал работать, главный редактор Михаил Васильевич Зимянин не дал мне отпуск даже без сохранения содержания.

Последствия спонтанного успеха у группы академиков оказались кардинальными: Иноземцев предложил мне уйти из журналистики и вплотную заняться наукой, став его первым замом. Аналогичное предложение поступило от Георгия Аркадьевича Арбатова, директора отпочковавшегося от ИМЭМО Института США и Канады. И хотя я с уважением отношусь к Арбатову, выбор сделал в пользу ИМЭМО, занимавшего особое место среди гуманитарных академических институтов.

Здесь генерировали новые идеи, предлагали современные подходы к происходящим в мире процессам. При этом ИМЭМО был близок к практике, к структурам, вырабатывающим политическую линию. Иноземцев активно сотрудничал с Брежневым, постоянно писал на правительственных дачах разного рода материалы, выступления Генерального секретаря. Я же оставался «в лавке». Ни разу Брежнева не видел вблизи, вопреки досужим разговорам, будто напрямую на него работал. Безусловно, мы делали для Николая Николаевича подробнейшие заготовки, но даже в то время, когда Иноземцев лежал с инфарктом, ни одного важного решения я не принял, не посоветовавшись с этим выдающимся человеком. Меня с ним связывали не только служебные, но и дружеские, доверительные отношения.

Когда скончался директор Института востоковедения Бободжан Гафурович Гафуров, Иноземцев посоветовал мне занять вакантное место. Очень не хотелось расставаться с ИМЭМО, но раз тебя отдают (смеется), надо уходить. Спустя восемь лет я вернулся в ИМЭМО уже директором. Александр Николаевич Яковлев уходил в ЦК с этого поста и настоял, чтобы я возглавил институт вместо него.

Возвращаясь же к своему лейтмотиву, отмечу: руководство академическими институтами оказалось замечательным полем деятельности. Оно не только подарило радость занятия любимой наукой, но и предоставило шанс близко познакомиться с Михаилом Сергеевичем Горбачевым, сопровождать его в поездках, позднее — работать в плотном контакте.

В мае 1989 года я сопровождал генсека во время визита в Китай. Студенты обратились к Горбачеву с просьбой выступить перед ними. Он колебался. Спросил и моего совета. Я настойчиво не рекомендовал: «Не надо, Михаил Сергеевич. Иначе у вас не выйдет хорошей встречи с Дэн Сяопином». А эта встреча многое решила в отношениях двух стран.

В Пекине, прогуливаясь по территории правительственной резиденции, Горбачев мне сказал: «У меня с тобой связаны определенные планы». Через несколько месяцев после этого разговора сижу в своем кабинете в ИМЭМО. Звонок. Горбачев. До этого он никогда мне не звонил: «Женя, помнишь наш разговор в Китае? Пойдешь работать в Верховный Совет?» Я был депутатом и решил, что он предлагает возглавить комитет, скорее всего, международный. Но Горбачев огорошил: «Как ты отнесешься к предложению стать руководителем одной из палат Верховного Совета?» Признаться, я не возликовал. Мне хватало научных регалий: помимо директорства в ИМЭМО я был академиком-секретарем Отделения мировой экономики и международных отношений, членом президиума Академии наук. Но к Горбачеву и перестройке я относился с воодушевлением. Поэтому ответил: «Нужно так нужно». Не ожидал, что, представляя депутатам мою кандидатуру в качестве председателя Совета Союза, Горбачев обронит: «Примаков уходит со всех постов в академии». Решил за меня… Я сильно расстроился. Но не дашь же задний ход. Так судьба распорядилась, чтобы я на годы ушел в большую политику.

— Не судьба, а Горбачев. Потом — Ельцин…

— Безусловно, ничего мистического в моей биографии нет. Я лишь хочу еще раз сакцентировать: сроду не строил воздушных замков, не грезил о постах, которые заманчиво было бы занять. У меня такой характер (не знаю, недостаток это или преимущество), что, где бы ни работал, воспринимаю это место как очень важное, возможно, самое важное. Так я отношусь и к работе в Торгово-промышленной палате. Вдобавок меня всюду окружали и окружают высокопрофессиональные люди. Это помогает и чрезвычайно приятно. Поэтому никогда никуда не рвусь. В этом реалистическом аспекте и говорю: судьба сама вела…

Как, к примеру, я попал в разведку? В моем бэкграунде было выполнение ряда поручений ЦК по «особой папке».

— Давайте поговорим об этом чуть позже и подробнее.

— Хорошо. Но я упомянул имевший место в биографии факт не случайно. Видимо, он сыграл роль в моем очередном назначении. В сентябре 1991 года, вернувшись из длительной поездки по Ближнему Востоку, я услышал звонок по ВЧ. Горбачев, поздоровавшись, сказал, что Совет безопасности, членом которого я являлся, распускается. «Могу тебе предложить должность государственного советника по внешнеэкономическим делам». Меня это не вдохновило: «Знаете, Михаил Сергеевич, как-то надоело советовать». — «Тогда иди на разведку. Бакатин тебя рекомендует».

Я не начал выяснять, есть ли другие варианты. С Вадимом Бакатиным, ставшим председателем КГБ СССР, нас многое связывало. 20 августа мы оказались единственными членами Совета безопасности, подписавшими заявление, которое осуждало путч. В одном самолете летали в Форос за Горбачевым. Я без колебаний произнес: «Согласен». И ни разу потом об этом не пожалел. Больше того, настолько увлекся работой в «лесу» (так сотрудники СВР называют парк в Ясеневе, где располагается Служба внешней разведки), что дважды отказывался от новых предложений, исходящих уже от Ельцина.

В 1993 году Борис Николаевич вызвал меня и сказал: «Вы моя единственная кандидатура на должность министра госбезопасности». Я запротестовал: «Это не мое. Всю жизнь занимался международными вопросами. К тому же у меня нет юридического образования».

Ельцин промолчал. Вспоминая об этом эпизоде, всякий раз испытываю благодарность судьбе: уберегла! Разговор с Борисом Николаевичем состоялся за две недели до того, как он подписал Указ 1400 о роспуске парламента. Ельцин уже знал, что сделает это. И ни словом не обмолвился. Обычная его скрытная манера. Согласись я, пребывая в неведении, тяжкая ответственность за октябрьскую драму навалилась бы на мои плечи.

Позднее президент предложил мне возглавить МИД. Я опять заартачился. Тогда он привел веский аргумент: «Вы же мне говорили, что вы международник. А это самая высшая международная должность в стране». (Смеется.) Память у него была хорошая. Я сдался… Сколько можно сопротивляться? Зато от поста премьер-министра отказывался четырежды. Работа в МИДе пришлась по душе, я чувствовал огромное удовлетворение, и соблазн еще подняться вверх по служебной лестнице совершенно отсутствовал. Если бы не эти трое, поджидавшие меня в коридоре Кремля, когда 12 сентября 1998 года я в очередной раз ответил отказом Ельцин у!