Чтение онлайн

Еще несправедливее упрекать врача за то, что не устроился в частную клинику. Во-первых, не так это просто сделать. Частных клиник — наперечет, а врачей — десятки тысяч. Во-вторых, в нормальных больницах лечить пациентов тоже должны достойные врачи. Иной вопрос (мы только что его коснулись), и зарплата у них должна быть достойной. В годы, когда моя мама была акушером-гинекологом тбилисской Железнодорожной больницы, и потом, когда в течение тридцати пяти лет возглавляла женскую консультацию на прядильно-трикотажном комбинате, принять от больного коробку конфет считалось не всегда удобным… Неправда, что сегодня исчезли врачи-подвижники. Мой хороший друг — профессор Давид Георгиевич Иоселиани руководит Центром интервенционной кардиоангиологии. Он делает чудеса. Заходит в инфарктное сердце без вскрытия — по сосудам, ставит протез. И человек продолжает жить.

Знаю: никогда в жизни Иоселиани не поставит вопрос о том, чтобы госпитализировать кого-то за деньги. Но я не готов пуритански осуждать тех докторов, которые после успешной операции примут добровольную благодарность больного. Особенно учитывая, как несоизмерима с затратами труда и нервов зарплата врача.

— Не ожидали, что вы настолько «очистили мышление» от советских представлений…

— Стать фирмачом или преуспевающим капиталистом я вряд ли смог бы. Но вместе с тем, отторгая людей, в глазах которых постоянно горит: где деньги? сколько стоит? — никогда в финансовых вопросах не проявлял аскетизма. В бытность аспирантом у меня вышла в Политиздате первая книга. Брошюра на шесть листов «Страны Аравии и колониализм». Я был счастлив, получив гонорар. Он мне очень понадобился. Мысли не возникло как-то «отбрыкиваться» от денег, допустим, перечислить их в Фонд мира. (Смеется.) Это теперь премиальные я перевожу в созданный Торгово-промышленной палатой Фонд помощи беспризорным детям.

— Вы имеете в виду премиальные за свою хорошую работу в ТПП?

— Нет, разные общественные премии: например, «Золотое перо России». Могу себе это позволить… С аспирантских времен столько всего минуло.

— Не похоже, что вы что-то нажили в девяностые.

А потеряли?

— Как большинство… В последние годы мои книги издаются во многих странах — в США, Германии, Франции, Италии, Китае, Японии, Турции, Иране, в арабском мире…

— То есть вы твердо стоите на ногах?

— Я себя уверенно в этом отношении чувствую. Тем более когда стал получать зарплату президента ТПП. К тому же получаю пенсию как бывший премьер-министр. Оформил, правда, с опозданием.

— Рассказывают, в разгар социализма Егору Яковлеву, еще безвестному журналисту, потребовались деньги на холодильник. Вы принесли сберкнижку и сказали: «Половину могу дать, а остальное нужно, чтобы содержать семью». Видно, на пятьдесят процентов вы тогда уже были «протестантом»… А если без подвоха: вы способны сегодня так же естественно и дружелюбно поделиться?

— Конечно, способен. Теперь это чаще принимает другие формы. Мне порой передают письма незнакомых людей, в которых те просят помочь. Вы только не пишите, что периодически (таких случаев немного) я отправляю переводы. А то будут чаще слать письма, звонить.

— Давайте мы напишем: вы принципиально никому не помогаете.

— (Смеется.) Не выставляйте меня монстром.

— Вы уже давно very important person, VIP, что на российском новоязе без затей зовется «випом». Какие чувства вы испытываете, сознавая, что выделены судьбой из толпы, что на визитной карточке достаточно написать: «Евгений Примаков»?

— Если я отвечу: «Меня это не трогает», вы не поверите. Безусловно, приятно, что меня знают в лицо, что на каком-нибудь мероприятии подходят с просьбой сфотографироваться или подписать книгу. Однако это не перерастает в тщеславие. Честное слово, так.

— Конечно, вы не наслаждаетесь каждую минуту тем, что вознесены на Олимп. Но легко ли смогли бы жить без этого сознания, предполагающего, если не удовлетворенное честолюбие, то самоуважение, привычку к почтению окружающих?

— Никогда не приходилось. (Улыбается.) Не пробовал. Поэтому не знаю.

— Вы допускаете, что способны были бы пребывать в гармонии с самим собой, будучи не «тяжеловесом» Примаковым, а, предположим (с учетом тбилисских корней), владельцем точки «Воды Лагидзе»? Она же не исчезла с проспекта Руставели?

— Осталась. Там до сих пор можно выпить вкусный лимонад и закусить горячим хачапури. Славное место. Но владельцем его я быть совсем не хочу. Мне бы это не доставило никакого удовольствия.

— Что так?

— Сам ход вещей… он не мой. Вот вы бы согласились открыть ресторан?

— Да запросто.

— Сочиняете. Уверен, не согласились бы.

— Это укор или комплимент?

— Ни то ни другое. Есть люди, которые приспособлены к занятию бизнесом. Для кого-то это призвание, для других — смысл жизни, для третьих — просто выживание. А вы лучше пишите, чтобы быть в ладу с самими собой.

— Тогда и вы во имя душевной гармонии откажитесь от «Вод Лагидзе», если кто-то надумает их подарить. — (Смеется.) Не надумает. Но кто вам сказал, что я сейчас нахожусь в гармонии? Вы полагаете, в моем внутреннем мире не бывает смятения, постоянно царят согласие и покой? Так происходит только у ангелов. А я далеко не ангел. В одном из моих стихотворений есть такие строчки:

— Так как разговор стихийно свернул на творчество, следующий вопрос: вы помните роман Хемингуэя «Иметь и не иметь»?

— Не очень. Давно читал.

— Напомним одну сцену. Писатель Ричард Гордон встречает на улице громоздкую, рыхлую женщину с крашеными волосами и воображает, как опишет в очередной главе книги ее жалкую жизнь: расплывшаяся коровища, чей муж, возвращаясь по вечерам домой, ненавидит ее за неряшливость, холодность в постели и путается в городе с другими — моложе, красивее. Гордону не приходит в голову, что обрюзгшая Мария накануне провела с мужем великолепную ночь любви.

Что за эмоции возникают у вас по поводу описанной ситуации? Понимание, что страсть способна расцвести внутри самой некрасивой, убогой жизни, но это, как вы выражаетесь, не ваше, не для вас? Или же — восхищение любовью, которая даже среди сора бытия достойна восторга и зависти?

— Трудный вопрос. Очень трудный. Я думаю, что любому мужчине нравятся привлекательные женщины. Но любовь — нечто большее, чем восхищение внешностью. Моя первая жена была красивой. Но глубокое чувство к ней вызывалось не только этим (хотя и этим тоже). На каком-то этапе такие моменты перестаешь замечать. Сейчас, любуясь Ирой, я иногда говорю ей: «У тебя замечательное новое платье». Она смеется: «Наконец обратил внимание».

Не знаю, смог ли бы я испытывать страсть к обрюзгшей, неряшливой даме. Скорее всего, нет. Но то, что у кого-то она способна вызвать сильное чувство, не исключаю. Как и то, что связь мужчины и женщины всегда окутана тайной, и, кому-то кажущаяся примитивной, этим двоим она, возможно, дарит счастье. Тут, правда, надо различать любовь и флирт. Это не идентичные понятия. Многие считают, но не говорят вслух, а я скажу: можно любить прекрасную женщину и испытывать интерес к другой, даже третьей.